проговорил:

— По-моему, так и спориться не об чем. Раньше говорил и теперь скажу: вера ваша правая, хорошая, — а не полная. Все по кусочкам, — полноты нету.

Лицо у Флорентия слегка побледнело и совсем теперь было не детское, — такое серьезное и сосредоточенное.

— Мы вашу веру испытывали, — продолжал он. — Ну и заскучала душа. Душа человеческая — как птица. И на земле живет — а под небеса летает. Вы крылья-то ей не то что пообрезали, а вроде гуся она у вас домашнего: крылом похлопает — а все тут же.

Старик Сахаров злобно пожевал губами, воззрился на Флорентия, но ничего не сказал. Щупленький Ипат, уже бывавший на беседах и понимавший, в чем дело, горячо вступился:

— Ты подумай, это нашему-то духу связа? Нашему-то? Знаешь сам, как собираемся, как в любви Господа хвалим. За обедней, за церковной, лучше что ли? Больше душе простору, как поп перед иконами кадит?

— Погоди, Ипат, ведь мы ж не церковники… Нежданно и грозно заговорил Никита Дмитрич, — бодрый старик:

— Так ты к идолам оборочаешь? Слыхали мы эдак-то. О церковниках-то — и думать забыть. Во лжах живут — ихнее дело. Ты войди в избу-то к ним. Правильно живут? Икон полон угол, а кругом грязь, да чернота, да пьяные, — это, значит, по-Божьему? А мы, благодарение Богу…

Флорентий мягко остановил его:

— Ты недослышал, Никита Дмитрич. Я не церковник, в российскую никого не зову. На твои же слова, что вы хорошо живете, отвечу тебе вот что. Не похваляйся счастьем перед несчастными. И коли за то вы вашей духовной веры держитесь, что она к достатку ведет да к жизни сытной, так тут кичиться нечем. Домашняя чистота — ладно, а только разве этого будет? Вокруг тебя хорошо, чисто, правильно, свое гнездо крепко свито, — ты, значит, и доволен? Благодарю, мол, тебя, Господи, что не таковы мы, как вон те, рядом… Кто это говорил, помнишь?

— Ну, фарисей говорил, дак что? Куда ты клонишь-то?

— А вот: коли церковники, или там кто рядом, — неверные, несчастные, — так разве написано, чтобы каменной стеной от них отгораживаться? Дома хорошо, а что за воротами, — ихнее, мол, дело? О себе, да о своем только и думки? Вот она где, нехватка-то ваша. Не тому Христос учил. Не то в книгах ваших писано.

Старик Сахаров внезапно застучал палкой по полу. Закричал зло:

— Негожее! Негожее говоришь!..

Никита Дмитриев перебил:

— Да это про что? Нешто мы в чьем несчастьи виноваты? По вере правой будут жить, так и будет бодро. Вижу, куда ведешь. Вспомни-ка наших, али не настраждовались за правую-то веру? Мучеников тебе мало? Ныне, значит, дадена свобода. А совращать нам никого не велено.

— Не велено! — вскрикнул Флорентий в нетерпении. Но сдержался и продолжал тише:

— Так. Апостолы по земле ходили, им это велено было иль не велено? Кем из начальства дозволено? Христос учеников на проповедь посылал, они чьего дозволения спрашивали? Сам Христос проповедовал, это как было? Божье повеление ясное, а вы чье выбираете? Ты мне ответь про Христа: посылал он учеников?

— Ну… посылал. Дак разве которые из нас не говорят? Не исповедуют? Слава тебе, Господи, довольно у нас мучеников. Негожее ты. И чего надо?

Иван Мосеич поглядел, поглядел и вымолвил:

— Это, Никита Митрич, что правда, то правда, насчет чужого народа мы не печемся: Апостолы, вон, к язычникам ходили, не боялись. Ревновали, значит, о Христе. А мы о христианах, да не наших, мало ревнуем. Это слова нет.

— Вера ваша такая, не ревнивая, — подхватил Флорентий. — Стоять на ней — стой, а идти — не пойдешь. В самой вере вашей
страница 46
Гиппиус З.Н.   Роман-царевич