примерзли к снегу. О, зачем она!.. Лучше бы не понимать, не знать! О, если бы ничего этого не было!

Флорентий поднял голову, прислушался. Нет. Показалось.

Проговорил совсем спокойно:

— Думал — уж он. Да, пожалуй, в монастырь, к отцу Лаврентию завернул… Приедет.

Вдруг успокоилась и Литта. Или просто холод до сердца дошел. Ясная, прозрачная, крепкая льдинка вместо сердца. Только о нем, только вот о Флорентии…

— Прости, — сказала и обняла, холодными губами ища его губ. — Я с тобой. Пусть наша вина. Я с тобой.

И разомкнула объятия, пошла, не оглядываясь, к дому, быстро, — и затерялась в синей тьме снегов и звезд.

Флорентий постоял, поглядел на тусклый огонек во флигеле. Теперь там пусто. Миша с Романом Ивановичем уехал, старуха-стряпка спит в пристройке. Тихо.

Вышел на дорогу. Долго бродил. Звездный пар наверху. Внизу точно снег светит.

Скрипят полозья? Или опять кажется?

Из-за поворота сразу выскочили сани. Флорентий посторонился. Санки остановились у ворот.

— Я отопру, — сказал Флорентий. — Ты один?

Роман Иванович оставлял иногда Мишу в городе или где по дороге, когда на другой день собирался туда же выехать.

— Иди, намерзся, я лошадь уберу, — продолжал Флорентий. — А как дела?

— Дела недурны. Ведь где я был! Обещали серьезно с мужиками историю замять. Полагаться, закрыв глаза, на обещанья нечего, конечно, а похоже, что образумились. К нам приедут, да это пустое, формальность, пороются, коньячку попьют… А у тебя как?

— У меня хорошо. С дьяконом серьезно говорил. И с другими. Лучше надеяться нельзя.

— Вот спасибо, друг. Пора, пора нам перестать на месте топтаться. Потихоньку наладимся. Я завтра же и сам определенно кое с кем поговорю. Варсиске телеграмму послал, прилетит. Кончай скорее, еще потолкуем.

Он прошел в сени.

Флорентий возился с лошадью.




Глава тридцать седьмая

ЧЕРТ


Что это такое?

Неяркий тупой звук. Точно упало тяжелое где-то, грузное, незвонкое.

Такой неяркий звук можно бы не услышать, если б не был он дик, нейдущ ко всему, что здесь, несхож со всеми звуками, возможными здесь.

А Литта ждала его. Ждала, потому что вот, не прислушиваясь больше, не медля дольше, она бежит по темной лестнице вниз, вниз, ощупью отворяет дверь, опять бежит, спотыкаясь, скользя, не замечая, что вязнут в снегу тонкие туфли, мокнут чулки.

Сто мыслей сразу в голове, коротких, глупых, даже не мыслей вовсе. И как во сне бывает: ноги бегут, дыханья нет, а почти не двигаешься.

Вот крыльцо, одна ступенька, другая, третья, четвертая. Как тихо. Как темно. И никого нет. Странно, что никого нет и тихо-тихо. Точно навсегда тишина и темнота; точно все уже под землею.

Шарит в сенях по двери. Кажется, нет двери, сплошная темная стена, не откроется.

Но нашла, отворила.

Теплом и пахучим дымом ударило в лицо. Вся комната в дыму. Сизеет он пологом на огне лампы.

Не крикнула. Быстро, тихо стала звать:

— Флорентий! Флорентий! Да где же?..

Прозрачнел дым. Увидела Флорентия, на коленях около дивана. Обернулась — увидела, на столе без скатерти, серые тряпки, пролитое масло, темную коробку, два револьвера. Ведь еще днем она заметила их на окне, да, да! Флорентий что-то сказал о них — не слышала. Нарочно не слышала. Это помнит, что нарочно.

Теперь дальний лежал боком, косо. Схватила его — теплый.

— Осторожнее, — прошептал Флорентий, чуть-чуть обернувшись.

— Вы их чистили, да?.. Твой заряжен был… Пусти меня. Он жив? Жив?

Флорентий протянул руку, отстраняя:

— Жив.
страница 115
Гиппиус З.Н.   Роман-царевич