постоим.

Дьякон слушал отрывистую речь Флорентия. Гладил бороденку. Трусил.

— Да разве ж не знаю. Передавала мне это все Иулитта Николаевна. Вот-вот, сейчас. Решено, значит, у вас от Романа Иваныча?

Флорентий быстро взглянул на Литту и встретился с ее радостным взором. Сошлись у дьякона, не сговариваясь. Оба ослушались Романа Ивановича — не сговариваясь.

Флорентий не остановился. Слова его делались все резче и определеннее. Никогда он так не говорил. Дьякон окончательно разволновался.

Никто, кроме Литты, не заметил сначала, что вошел румяный студент Геннадий и стоял у двери.

— Так понял? — и Флорентий поднялся.

— Чего уж не понял. Слава тебе, Господи!

— Предлагаю не ждать! — крикнул Геннадий. — Я давно именно так и понимал Романа Ивановича. Идея грандиозная! Довольно слов!

Флорентий обернулся, нахмурился и крикнул тоже:

— Нет! Молчи или убирайся вон! Случайными обстоятельствами нечего ускорять событий. Будет указано время. Кто не понимает, тот пусть не лезет.

— Да я понимаю, — оробел Геннадий. — Я сам вижу и с Романом Ивановичем несколько говорил. Конечно, лозунги еще не были достаточно определены, более втайне держались. Еще нужна организационная работа…

— У нас есть и северный, рабочий, союз, — продолжал Флорентий. — Надо установить с ним связь.

Дьякон спросил:

— Куда хозяин-то поехал?

— В Лаптеве будет, из города. Наших повидает. От них лаврентьевцы ближе, так чтоб не было недоразумений.

— Директив, значит, тот же? — перебил Геннадий. — Ну ладно. Я в Кучевой сбегаю, Флорентий. Поговорю с ними посерьезнее. Уж коли Роман Иванович решил…

— Пойдем вместе. Дьякон, сиди же и помни. Заносись повыше, говори свободно, только смотри, нынче надо, чтоб обошлось.

— А не обойдется?

— Божья воля. Душу не продадим, конечно. Стоять за свое, а уж там как придется.

Литта поднялась тоже.

— Я выйду с вами.

В сенях схватила руку Флорентия.

— Ты ему скажешь? — прошептала торопливо.

— Нет.

— Хочешь, я скажу?

— Нет, сестричка. Бесполезно.

— Флорентий, но ведь нельзя же… Ведь уж мы начали… против него. Ведь он узнает, ведь он тоже не остановится. Что же мы будем делать? Так вышло: здесь или он — или мы…

Флорентий освободил свою руку. Они уже выходили. Литта увидела близко его бледное, точно каменное лицо. Губы, впрочем, усмехались. И опять глядел он странно: печально и грубо.

— Флорентий, о чем вы думаете? — сказала она, переходя на «вы» в ярком свете дня.

— Где же Геннадий? — обернулся он, не отвечая. Литта рассердилась.

— Да нельзя так! Что это будет? Как хотите, я должна ему сказать. Бороться, так в открытую.

— Бессмысленная борьба.

— Пусть! И пусть же они все знают, что я и вы — одно, а он… пусть! Пускай выбирают. Довольно этой лжи. Любят! Скажите! Да кого, кого все вы любите?

— Литта, довольно. Молчите, слышите? Сестричка, родная, ты не знаешь, как ты помогла мне, как много… Не отнимай, родненькая, молчи, молчи, верь. Все будет, я знаю. Подожди, я скажу тебе, потом скажу. Молчи.

Перед ней в крошечном снежном дворике дьяконовом, у частокола, на морозном солнце, стоял он, нежный, измученный, прежний — и не прежний Флоризель. Не стыдился братской нежности своей, ни боли, ни веры, ни мольбы.

— Жалей их всех, деточка, жалей, люби. С любовью ничего не страшно, никакие призраки не страшны. Молчи.

Вышел Геннадий, розовый, бодрый. Литта двинулась от калитки направо, к замерзшей Стрёме — они вдвоем налево, по селу.

Сверкали снега. На селе шумно — у Стрёмы
страница 112
Гиппиус З.Н.   Роман-царевич