иду прямо к председателю - человек, батюшка, был он умный, и меня давненько знал. Велел он позвать меня в кабинет, а у самого ножка 'болит, так изволит лежать на софе. Я ему все представил, а он мне в ответ со смехом: "Ладно, ладно, ты толкуй, - сколько оных-то привез - ты ведь жидомор, знаю я тебя". Я положил на стол десять лобанчиков и поклонился в пояс - они их так в ручку взяли и поигрывают. "А что, говорит, не мне ведь одному платить-то надо, что же ты еще привез?" Я докладываю: с десяток, мол, еще наберется. "Ну, говорит, куда же ты их денешь, сам считай - лекарю два, военному приемщику два, письмоводителю, ну, там на всякое угощение все же больше трех не выйдет, - так ты уж остальные мне додай, а я постараюсь уладить дельце".

- Ну, что же, ты дал?

- Вестимо, что дал - ну, и забрили лоб оченно хорошо.

Обученный такому округлению счетов, привыкнувший к такого рода сметам, а вероятно, и к пяти золотым, о судьбе которых он умолчал, староста был уверен в успехе. Но много несчастий может пройти между взяткой и рукой того, который ее берет. К рекрутскому набору в Владимир был прислан флигель-адъютант граф Эссен. Староста сунулся к нему с своими лобанчиками и арапчиками. По несчастию, наш граф, как героиня в "Нулине", был воспитан "не в отеческом законе", а в школе балтийской аристократии, учащей немецкой преданности русскому государю. Эссен рассердился, раскричался и, что хуже всего, позвонил, вбежал письмоводитель, явились жандармы. 'Староста, никогда не мечтавший о существовании людей в мундире, которые бы не брали взяток, до того растерялся, что не заперся, не начал клясться и божиться, что никогда денег не давал, что если только хотел этого, так чтоб лопнули его глаза и росинка не попала бы в рот. Он, как баран, позволил себя уличить, свести в полицию, раскаиваясь, вероятно, в том, что мало генералу предложил и тем его обидел.

Но Эссен, недовольный ни собственной чистой совестью, ни страхом несчастного крестьянина и желая, ве(274)роятно, искоренить in Russland39 взятки, наказать порок и поставить целебный пример, - написал в полицию, написал губернатору, написал в рекрутское присутствие о злодейском покушении старосты. Мужика посадили в острог и отдали под суд. Благодаря глупому и безобразному закону - одинаково наказывающему того, который, будучи честным человеком, дает деньги чиновнику, и самого чиновника, который берет взятку дело было скверное, и старосту надобно было спасти во что б ни стало.

Я бросился к губернатору - он отказался вступать в это дело; председатель и советники уголовной палаты, испуганные вмешательством флигель-адъютанта, качали головой. Сам флигель-адъютант первый, сменив гнев на милость, говорил, что он "никакого зла сделать старосте не хочет, что он хотел его проучить, что пусть его посудят, да и отпустят". Когда я это рассказывал полицмейстеру, тот мне заметил: "То-то и есть, что все эти господа не знают дела; прислал бы его просто ко мне, я бы ему, дураку, вздул бы спину, - не суйся, мол, в воду, не спросись броду, - да и отпустил бы его восвояси, - все бы и были довольны; а теперь поди, расчихивайся с палатой".

Два суждения эти так ловко и ярко выражают русское имперское понятие о праве, что я не мог их позабыть.

Между этими геркулесовыми столбами отечественной юриспруденции староста попал в средний, в самый глубокий омут, то есть в уголовную палату. Через несколько месяцев заготовили решение, в силу которого старосту, наказавши плетьми, отправляли в Сибирь, на поселение. Явился ко
страница 55
Герцен А.И.   Былое и думы (Часть 2)