вашему высокоблагородию всегда ради стараться". Он поблагодарил, да и указал дом, в котором жил офицер, и говорит: "Вы ночью станьте на мосту, она беспременно пойдет к нему, вы ее без шума возьмите, да и в реку". - "Можно, мол, ваше высокоблагородие", - говорим мы ему, да и припасли с товарищем мешочек; сидим-с; только едак к полночи бежит молдаванка; мы, знаете, говорим ей: "Что, мол, сударыня, торопитесь?" - да и дали ей раз по голове; она, голубушка, не пикнула, мы ее в мешок - да и в реку. А капитан на другой день к офицеру пришел и говорит: "Вы не гневайтесь на молдаванку, мы ее немножко позадержали, она, то есть, теперь в реке, а с вами, дескать, прогуляться можно на сабле или на пистолях, как угодно". Ну, и рубились. Тот нашему капитану грудь сильно прохватил, почах, сердечный, одначе месяца через три богу душу и отдал.

- А молдаванка, - спросил я - так и утонула?

- Утонула-с, - отвечал солдат.

Я с удивлением смотрел на детскую беспечность, с которой старый жандарм мне рассказывал эту историю. И он, как будто догадавшись или подумав в первый раз о ней, добавил, успокоивая меня и примиряясь с совестью:

- Язычница-с, все равно что некрещеная, такой народ. (205)

Жандармам дают всякий царский день чарку водки. Вахмистр дозволял Филимонову отказываться раз пять-шесть от своей порции и получать разом все пять-шесть; Филимонов метил на деревянную бирку, сколько стаканчиков пропущено, и в самые большие праздники отправлялся за ними. Водку эту он выливал в миску, крошил в нее хлеб и ел ложкой. После такой закуски он закуривал большую трубку на крошечном чубучке, табак у него был крепости невероятной, он его сам крошил и вследствие этого остроумно называл "сан-краше". Куря, он укладывался на небольшом окне, - стула в солдатской комнате не было, - согнувшись в три погибели, и пел песню:

Вышли девки на лужок,

Где муравка и цветок.

По мере того как он пьянел, он иначе произносил слово цветок: "тветок", "кветок", "хветок", дойдя до "хветок", он засыпал. Каково здоровье человека, с лишком шестидесяти лет, два раза раненного и который выносил такие завтраки?

Прежде нежели я оставлю эти казарменно-фламандские картины а lа Вуверман Калло и эти тюремные сплетни, похожие на воспоминания всех в неволе заключенных,- скажу еще несколько слов об офицерах.

Большая часть между ними были довольно добрые люди, вовсе не шпионы, а люди, случайно занесенные в жандармский дивизион. Молодые дворяне, мало или ничему не учившиеся, без состояния, не зная, куда преклонить главы, они были жандармами потому, что не нашли; другого дела. Должность свою они исполняли со всею военной точностью, но я не замечал тени усердия- исключая, впрочем, адъютанта, - но зато он и был адъютантом.

Когда офицеры ознакомились со мной, они делали все маленькие льготы и облегчения, которые от них зависели, жаловаться на них было бы грешно.

Один молодой офицер рассказывал мне, что в 1831 году он был командирован отыскать и захватить одного польского помещика, скрывавшегося в соседстве своего имения. Его обвиняли в сношениях с эмиссарами, Офицер отправился, по собранным сведениям он узнал место+- где укрывался помещиц явился туда с командой, (206) оцепил дом и взошел в него с двумя жандармами. Дом был пустой - походили они по комнатам, пошныряли, нигде никого, а между прочим, некоторые безделицы явно показывали, что в доме недавно были жильцы, Оставя жандармов внизу, молодой человек второй раз пошел на чердак; осматривая внимательно, он увидел
страница 16
Герцен А.И.   Былое и думы (Часть 2)