б я не приходила к нему, он бы и другой, и третий день так сидел, не пивши, не евши. А прежде он был гораздо лучше.
-- Когда же прежде?
-- Когда еще мамаша не умирала.
-- Стало быть, это ты ему приносила пить и есть, Нелли?
-- Да, и я приносила.
-- Где ж ты брала, у Бубновой?
-- Нет, я никогда ничего не брала у Бубновой, -- настойчиво проговорила она каким-то вздрогнувшим голосом.
-- Где же ты брала, ведь у тебя ничего не было? Нелли помолчала и страшно побледнела; потом долгим-долгим взглядом посмотрела на меня.
-- Я на улицу милостыню ходила просить... Напрошу пять копеек, и куплю ему хлеба и табаку нюхального...
-- И он позволял! Нелли! Нелли!
-- Я сначала сама пошла и ему не сказала. А он, как узнал, потом уж сам стал меня прогонять просить. Я стою на мосту, прошу у прохожих, а он ходит около моста, дожидается; и как увидит, что мне дали, так и бросится на меня и отнимет деньги, точно я утаить от него хочу, не для него собираю.
Говоря это, она улыбнулась какою-то едкою, горькою улыбкою.
-- Это всё было, когда мамаша умерла, -- прибавила она. -- Тут он уж совсем стал как безумный.
-- Стало быть, он очень любил твою мамашу? Как же он не жил с нею?
-- Нет, не любил... Он был злой и ее не прощал... как вчерашний злой старик, -- проговорила она тихо, совсем почти шепотом и бледнея всё больше и больше.
Я вздрогнул. Завязка целого романа так и блеснула в моем воображении. Эта бедная женщина, умирающая в подвале у гробовщика, сиротка дочь ее, навещавшая изредка дедушку, проклявшего ее мать; обезумевший чудак старик, умирающий в кондитерской после смерти своей собаки!..
-- А ведь Азорка-то был прежде маменькин, -- сказала вдруг Нелли, улыбаясь какому-то воспоминанию. -- Дедушка очень любил прежде маменьку, и когда мамаша ушла от него, у него и остался мамашин Азорка. Оттого-то он и любил так Азорку... Мамашу не простил, а когда собака умерла, так сам умер, -- сурово прибавила Нелли, и улыбка исчезла с лица ее.
-- Нелли, кто ж он был такой прежде? -- спросил я, подождав немного.
-- Он был прежде богатый... Я не знаю, кто он был, -- отвечала она. -- У него был какой-то завод... Так мамаша мне говорила. Она сначала думала, что я маленькая, и всего мне не говорила. Всё, бывало, целует меня, а сама говорит: всё узнаешь; придет время, узнаешь, бедная, несчастная! И всё меня бедной и несчастной звала. И когда ночью, бывало, думает, что я сплю (а я нарочно, не сплю, притворюсь, что сплю), она всё плачет надо мной, целует меня и говорит: бедная, несчастная!
-- Отчего же умерла твоя мамаша?
-- От чахотки; теперь шесть недель будет.
-- А ты помнишь, когда дедушка был богат?
-- Да ведь я еще тогда не родилась. Мамаша еще прежде, чем я родилась, ушла от дедушки.
-- С кем же ушла?
-- Не знаю, -- отвечала Нелли, тихо и как бы задумываясь. -- Она за границу ушла, а я там и родилась.
-- За границей? Где же?
-- В Швейцарии. Я везде была, и в Италии была, и в Париже была. Я удивился.
-- И ты помнишь, Нелли?
-- Многое помню.
-- Как же ты так хорошо по-русски знаешь, Нелли?
-- Мамаша меня еще и там учила по-русски. Она была русская, потому что ее мать была русская, а дедушка был англичанин, но тоже как русский. А как мы сюда с мамашей воротились полтора года назад, я и научилась совсем. Мамаша была уже тогда больная. Тут мы стали всё беднее и беднее. Мамаша всё плакала. Она сначала долго отыскивала в Петербурге дедушку и всё говорила, что перед ним
страница 98
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные