застенчиво краснея от своих слов.
-- Я просыпался и видел всё. Ты заснула только перед рассветом...
-- Хотите чаю? -- перебила она, как бы затрудняясь продолжать этот разговор, что бывает со всеми целомудренными и сурово честными сердцами, когда об них им же заговорят с похвалою.
-- Хочу, -- отвечал я. -- Но обедала ли ты вчера?
-- Не обедала, а ужинала. Дворник принес. Вы, впрочем, не разговаривайте, а лежите покойно: вы еще не совсем здоровы, -- прибавила она, поднося мне чаю и садясь на мою постель.
-- Какое лежите! До сумерек, впрочем, буду лежать, а там пойду со двора. Непременно надо, Леночка.
-- Ну, уж и надо! К кому вы пойдете? Уж не к вчерашнему ли гостю?
-- Нет, не к нему.
-- Вот и хорошо, что не к нему. Это он вас расстроил вчера. Так к его дочери?
-- А ты почему знаешь про его дочь?
-- Я всё вчера слышала, -- отвечала она потупившись. Лицо ее нахмурилось. Брови сдвинулись над глазами.
-- Он дурной старик, -- прибавила она потом.
-- Разве ты знаешь его? Напротив, он очень добрый человек.
-- Нет, нет; он злой; я слышала, -- отвечала она с увлечением.
-- Да что же ты слышала?
-- Он свою дочь не хочет простить...
-- Но он любит ее. Она перед ним виновата, а он об ней заботится, мучается.
-- А зачем не прощает? Теперь, как простит, дочь и не шла бы к нему.
-- Как так? Почему же?
-- Потому что он не стоит, чтоб его дочь любила, -- отвечала она с жаром. -- Пусть она уйдет от него навсегда и лучше пусть милостыню просит, а он пусть видит, что дочь просит милостыню, да мучается.
Глаза ее сверкали, щечки загорелись. "Верно, она неспроста так говорит", -- подумал я про себя.
-- Это вы меня к нему-то в дом хотели отдать? -- прибавила она, помолчав.
-- Да, Елена.
-- Нет, я лучше в служанки наймусь.
-- Ах, как не хорошо это всё, что ты говоришь, Леночка. И какой вздор: ну к кому ты можешь наняться?
-- Ко всякому мужику, -- нетерпеливо отвечала она, всё более и более потупляясь. Она была приметно вспыльчива.
-- Да мужику и не надо такой работницы, -- сказал я усмехаясь.
-- Ну к господам.
-- С твоим ли характером жить у господ?
-- С моим. -- Чем более раздражалась она, тем отрывистее отвечала.
-- Да ты не выдержишь.
-- Выдержу. Меня будут бранить, а я буду нарочно молчать. Меня будут бить, а я буду всё молчать, всё молчать, пусть бьют, ни за что не заплачу. Им же хуже будет от злости, что я не плачу.
-- Что ты; Елена! Сколько в тебе озлобления; и гордая ты какая! Много, знать, ты видала горя...
Я встал и подошел к моему большому столу. Елена осталась на диване, задумчиво смотря в землю, и пальчиками щипала покромку. Она молчала. "Рассердилась, что ли, она на мои слова?" -- думал я.
Стоя у стола, я машинально развернул вчерашние книги, взятые мною для компиляции, и мало-помалу завлекся чтением. Со мной это часто случается: подойду, разверну книгу на минутку справиться и зачитаюсь так, что забуду всё.
-- Что вы тут всё пишете? -- с робкой улыбкой спросила Елена, тихонько подойдя к столу.
-- А так, Леночка, всякую всячину. За это мне деньги дают.
-- Просьбы?
-- Нет, не просьбы. -- И я объяснил ей сколько мог, что описываю разные истории про разных людей: из этого выходят книги, которые называются повестями и романами. Она слушала с большим любопытством.
-- Что же, вы тут всё правду описываете?
-- Нет, выдумываю.
-- Зачем же вы неправду пишете?
-- А вот прочти, вот видишь, вот эту
страница 96
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные