-- А сюда кто-то без вас стучался, -- сказала она таким тоном, как будто поддразнивая меня: зачем, дескать, запирал?
-- Уж не доктор ли, -- сказал я, -- ты не окликнула его, Елена?
-- Нет.
Я не отвечал, взял узелок, развязал его и вынул купленное платье.
-- Вот, друг мой Елена, -- сказал я, подходя к ней, -- в таких клочьях, как ты теперь, ходить нельзя. Я и купил тебе платье, буднишнее, самое дешевое, так что тебе нечего беспокоиться; оно всего рубль двадцать копеек стоит. Носи на здоровье.
Я положил платье подле нее. Она вспыхнула и смотрела на меня некоторое время во все глаза.
Она была чрезвычайно удивлена, и вместе с тем мне показалось, ей было чего-то ужасно стыдно. Но что-то мягкое, нежное засветилось в глазах ее. Видя, что она молчит, я отвернулся к столу. Поступок мой, видимо, поразил ее. Но она с усилием превозмогала себя и сидела, опустив глаза в землю.
Голова моя болела и кружилась всё более и более. Свежий воздух не принес мне ни малейшей пользы. Между тем надо было идти к Наташе. Беспокойство мое об ней не уменьшалось со вчерашнего дня, напротив -- возрастало всё более и более. Вдруг мне показалось, что Елена меня окликнула. Я оборотился к ней.
-- Вы, когда уходите, не запирайте меня, -- проговорила она, смотря в сторону и пальчиком теребя на диване покромку, как будто бы вся была погружена в это занятие. -- Я от вас никуда не уйду.
-- Хорошо, Елена, я согласен. Но если кто-нибудь придет чужой? Пожалуй, еще бог знает кто?
-- Так оставьте ключ мне, я и запрусь изнутри; а будут стучать, я и скажу: нет дома. -- И она с лукавством посмотрела на меня, как бы приговаривая: "Вот ведь как это просто делается!"
-- Вам кто белье моет? -- спросила она вдруг, прежде чем я успел ей отвечать что-нибудь.
-- Здесь, в этом доме, есть женщина.
-- Я умею мыть белье. А где вы кушанье вчера взяли?
-- В трактире.
-- Я и стряпать умею. Я вам кушанье буду готовить.
-- Полно, Елена; ну что ты можешь уметь стряпать? Всё это ты не к делу говоришь...
Елена замолчала и потупилась. Ее, видимо, огорчило мое замечание. Прошло по крайней мере минут десять; мы оба молчали.
-- Суп, -- сказала она вдруг, не поднимая головы.
-- Как суп? Какой суп? -- спросил я, удивляясь.
-- Суп умею готовить. Я для маменьки готовила, когда она была больна. Я и на рынок ходила.
-- Вот видишь, Елена, вот видишь, какая ты гордая, -- сказал я, подходя к ней и садясь с ней на диван рядом. -- Я с тобой поступаю, как мне велит мое сердце. Ты теперь одна, без родных, несчастная. Я тебе помочь хочу. Так же бы и ты мне помогла, когда бы мне было худо. Но ты не хочешь так рассудить, и вот тебе тяжело от меня самый простой подарок принять. Ты тотчас же хочешь за него заплатить, заработать, как будто я Бубнова и тебя попрекаю. Если так, то это стыдно, Елена.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
Так и случилось. Она опять встретила меня недовольным, жестким взглядом. Надо было тотчас же уйти; а у меня ноги подкашивались.
-- Я к тебе на
страница 89
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные