была мне в этот раз рада, как вчера и вообще в другие разы. Как будто я ей в чем-нибудь досадил или помешал. На мой вопрос: был ли сегодня Алеша? -- она отвечала: разумеется, был, но недолго. Обещался сегодня вечером быть, -- прибавила она, как бы в раздумье.
-- А вчера вечером был?
-- Н-нет. Его задержали, -- прибавила она скороговоркой. -- Ну, что, Ваня, как твой дела?
Я видел, что она хочет зачем-то замять наш разговор и свернуть на другое. Я оглядел ее пристальнее: она была видимо расстроена. Впрочем, заметив, что я пристально слежу за ней и в нее вглядываюсь, она вдруг быстро и как-то гневно взглянула на меня и с такою силою, что как будто обожгла меня взглядом. "У нее опять горе, -- подумал я, -- только она говорить мне не хочет".
В ответ на ее вопрос о моих делах я рассказал ей всю историю Елены, со всеми подробностями. Ее чрезвычайно заинтересовал и даже поразил мой рассказ.
-- Боже мой! И ты мог ее оставить одну, больную! -- вскричала она.
Я объяснил, что хотел было совсем не приходить к ней сегодня, но думал, что она на меня рассердится и что во мне могла быть какая-нибудь нужда.
-- Нужда, -- проговорила она про себя, что-то обдумывая, -- нужда-то, пожалуй, есть в тебе, Ваня, но лучше уж в другой раз. Был у наших?
Я рассказал ей.
-- Да; бог знает, как отец примет теперь все эти известия. А впрочем, что и принимать-то...
-- Как что принимать? -- спросил я, -- такой переворот!
-- Да уж так... Куда ж это он опять пошел? В тот раз вы думали, что он ко мне ходил. Видишь, Ваня, если можешь, зайди ко мне завтра. Может быть, я кой-что и скажу тебе... Совестно мне только тебя беспокоить; а теперь шел бы ты домой к своей гостье. Небось часа два прошло, как ты вышел из дома?
-- Прошло. Прощай, Наташа. Ну, а каков был сегодня с тобой Алеша?
-- Да что Алеша, ничего... Удивляюсь даже твоему любопытству.
-- До свидания, друг мой.
-- Прощай. -- Она подала мне руку как-то небрежно и отвернулась от моего последнего прощального взгляда.
Я вышел от нее несколько удивленный. "А впрочем, -- подумал я, -- есть же ей об чем и задуматься. Дела не шуточные. А завтра всё первая же мне и расскажет".
Возвратился я домой грустный и был страшно поражен, только что вошел в дверь. Было уже темно. Я разглядел, что Елена сидела на диване, опустив на грудь голову, как будто в глубокой задумчивости. На меня она и не взглянула, точно была в забытьи. Я подошел к ней; она что-то шептала про себя. "Уж не в бреду ли?" -- подумал я.
-- Елена, друг мой, что с тобой? -- спросил я, садясь подле нее и охватив ее рукою.
-- Я хочу отсюда... Я лучше хочу к ней, -- проговорила она, не подымая ко мне головы.
-- Куда? К кому? -- спросил я в удивлении.
-- К ней, к Бубновой. Она всё говорит, что я ей должна много денег, что она маменьку на свои деньги похоронила... Я не хочу, чтобы она бранила маменьку, я хочу у ней работать и всё ей заработаю... Тогда от нее сама и уйду. А теперь я опять к ней пойду.
-- Успокойся, Елена, к ней нельзя, -- говорил я. -- Она тебя замучает; она тебя погубит...
-- Пусть погубит, пусть мучает, -- с жаром подхватила Елена, -- не я первая; другие и лучше меня, да мучаются. Это мне нищая на улице говорила. Я бедная и хочу быть бедная. Всю жизнь буду бедная; так мне мать велела, когда умирала. Я работать буду... Я не хочу это платье носить...
-- Я завтра же тебе куплю другое. Я и книжки твои тебе принесу. Ты будешь у меня жить. Я тебя никому не отдам, если сама не
страница 86
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные