заметалась.
-- Куда сюда? Да тут перегородка... Нет, вы нас принимайте получше. Мы у вас холодненького выпьем, да машерочек нет ли?
Хозяйка мигом ободрилась.
-- Да для таких дорогих гостей из-под земли найду; из китайского государства выпишу.
-- Два слова, голубушка Анна Трифоновна: здесь Сизобрюхов?
-- З... здесь.
-- Так его-то мне и надобно. Как же он смел, подлец, без меня кутить!
-- Да он вас, верно, не позабыл. Всё кого-то поджидал, верно, вас.
Маслобоев толкнул дверь, и мы очутились в небольшой комнате, в два окна, с геранями, плетеными стульями и с сквернейшими фортепианами; всё как следовало. Но еще прежде, чем мы вошли, еще когда мы разговаривали в передней, Митрошка стушевался. Я после узнал, что он и не входил, а пережидал за дверью. Ему было кому потом отворить. Растрепанная и нарумяненная женщина, выглядывавшая давеча утром из-за плеча Бубновой, приходилась ему кума.
Сизобрюхов сидел на тоненьком диванчике под красное дерево, перед круглым столом, покрытым скатертью. На столе стояли две бутылки теплого шампанского, бутылка скверного рому; стояли тарелки с кондитерскими конфетами, пряниками и орехами трех сортов. За столом, напротив Сизобрюхова, сидело отвратительное существо лет сорока и рябое, в черном тафтяном платье и с бронзовыми браслетами и брошками. Это была штаб-офицерка, очевидно поддельная. Сизобрюхов был пьян и очень доволен. Пузатого его спутника с ним не было.
-- Так-то люди делают! -- заревел во всё горло Маслобоев, -- а еще к Дюссо приглашает!
-- Филипп Филиппыч, осчастливили-с! -- пробормотал Сизобрюхов, с блаженным видом подымаясь нам навстречу.
-- Пьешь?
-- Извините-с.
-- Да ты не извиняйся, а приглашай гостей. С тобой погулять приехали. Вот привел еще гостя: приятель! -- Маслобоев указал на меня.
-- Рады-с, то есть осчастливили-с... Кхи! -- Ишь, шампанское называется! На кислые щи похоже.
-- Обижаете-с.
-- Знать, ты к Дюссо-то и показываться не смеешь; а еще приглашает!
-- Он сейчас рассказывал, что в Париже был, -- подхватила штаб-офицерка, -- вот врет-то, должно быть!
-- Федосья Титишна, не обижайте-с. Были-с. Ездили-с.
-- Ну, такому ли мужику в Париже быть?
-- Были-с. Могли-с. Мы там с Карпом Васильичем отличались. Карпа Васильича изволите знать-с?
-- А на что мне знать твоего Карпа Васильича?
-- Да уж так-с... из политики дело-с. А мы с ним там, в местечке Париже-с, у мадам Жубер-с, англицкую трюму разбили-с.
-- Что разбили?
-- Трюму-с. Трюма такая была, во всю стену до потолка простиралась; а уж Карп Васильич так пьян, что уж с мадам Жубер-с по-русски заговорил. Он это у трюмы стал, да и облокотился. А Жуберта-то и кричит ему, по-свойски то есть: "Трюма семьсот франков стоит (по-нашему четвертаков), разобьешь!" Он ухмыляется да на меня смотрит; а я супротив сижу на канапе, и красота со мной, да не такое рыло, как вот ефта-с, а с киксом, словом сказать-с. Он и кричит: "Степан Терентьич, а Степан Терентьич! Пополам идет, что ли?" Я говорю: "Идет!"-- как он кулачищем-то по трюме-то стукнет -- дзынь! Только осколки посыпались. Завизжала Жуберта, так в рожу ему прямо и лезет: "Что ты, разбойник, куда пришел?" (по-ихнему то есть). А он ей: "Ты, говорит, мадам Жубер-с, деньги бери, а ндраву моему не препятствуй", да тут же ей шестьсот пятьдесят франков и отвалил. Полсотни выторговали-с.
В эту минуту страшный, пронзительный крик раздался где-то за несколькими дверями, за две или за три комнатки от той, в
страница 81
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные