страмиться при госте. Оно, может быть, страм какой значит. Язык отсохни, коли скажу.
-- Значит, забыли-с?
-- А вот и не забыла; пенаты! Любите свои пенаты... ведь вот что выдумает! Может, никаких пенатов и не было; и за что их любить-то? Всё врет!
-- Зато у мадам Бубновой...
-- Тьфу ты с своей Бубновой! -- и Александра Семеновна выбежала в величайшем негодовании. -- Пора! идем! Прощайте, Александра Семеновна!
Мы вышли.
-- Видишь, Ваня, во-первых, сядем на этого извозчика. Так. А во-вторых, я давеча, как с тобой простился, кой-что еще узнал и узнал уж не по догадкам, а в точности. Я еще на Васильевском целый час оставался. Этот пузан -- страшная каналья, грязный, гадкий, с вычурами и с разными подлыми вкусами. Эта Бубнова давно уж известна кой-какими проделками в этом же роде. Она на днях с одной девочкой из честного дома чуть не попалась. Эти кисейные платья, в которые она рядила эту сиротку (вот ты давеча рассказывал), не давали мне покоя; потому что я кой-что уже до этого слышал. Давеча я кой-что еще разузнал, правда совершенно случайно, но, кажется, наверно. Сколько лет девочке?
-- По лицу лет тринадцать.
-- А по росту меньше. Ну, так она и сделает. Коли надо, скажет одиннадцать, а то пятнадцать. И так как у бедняжки ни защиты, ни семейства, то...
-- Неужели?
-- А ты что думал? Да уж мадам Бубнова из одного сострадания не взяла бы к себе сироту. А уж если пузан туда повадился, так уж так. Он с ней давеча утром виделся. А болвану Сизобрюхову обещана сегодня красавица, мужняя жена, чиновница и штаб-офицерка. Купецкие дети из кутящих до этого падки; всегда про чин спросят. Это как в латинской грамматике, помнишь: значение предпочитается окончанию. А впрочем, я еще, кажется, с давешнего пьян. Ну, а Бубнова такими делами заниматься не смей. Она и полицию надуть хочет; да врешь! А потому я и пугну, так как она знает, что я по старой памяти... ну и прочее -- понимаешь?
Я был страшно поражен. Все эти известия взволновали мою душу. Я всё боялся, что мы опоздаем, и погонял извозчика.
-- Не беспокойся; меры приняты, -- говорил Маслобоев. -- Там Митрошка. Сизобрюхов ему поплатится деньгами, а пузатый подлец -- натурой. Это еще давеча решено было. Ну, а Бубнова на мой пай приходится... Потому она не смей...
Мы приехали и остановились у ресторации; но человека, называвшегося Митрошкой, там не было. Приказав извозчику нас дожидаться у крыльца ресторации, мы пошли к Бубновой. Митрошка поджидал нас у ворот. В окнах разливался яркий свет, и слышался пьяный, раскатистый смех Сизобрюхова.
-- Там они все, с четверть часа будет, -- известил Митрошка. -- Теперь самое время.
-- Да как же мы войдем? -- спросил я.
-- Как гости, -- возразил Маслобоев. -- Она меня знает; да и Митрошку знает. Правда, всё на запоре, да только не для нас.
Он тихо постучал в ворота, и они тотчас же отворились. Отворил дворник и перемигнулся с Митрошкой. Мы вошли тихо; в доме нас не слыхали. Дворник провел нас по лесенке и постучался. Его окликнули; он отвечал, что один: "дескать, надоть". Отворили, и мы все вошли разом. Дворник скрылся.
-- Ай, кто это? -- закричала Бубнова, пьяная и растрепанная, стоявшая в крошечной передней со свечою в руках.
-- Кто? -- подхватил Маслобоев. -- Как же вы это, Анна Трифоновна, дорогих гостей не узнаете? Кто же, как не мы?.. Филипп Филиппыч.
-- Ах, Филипп Филиппыч! это вы-с... дорогие гости... Да как же вы-с... я-с... ничего-с... пожалуйте сюда-с.
И она совсем
страница 80
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные