жила; да больная такая; в чахотке и померла.
-- Стало быть, была очень бедная, коли в углу в подвале жила?
-- Ух, бедная! Всё сердце на нее изныло. Мы уж на што перебиваемся, а и нам шесть рублей в пять месяцев, что у нас прожила, задолжала. Мы и похоронили; муж и гроб делал.
-- А как же Бубнова говорит, что она похоронила?
-- Какое похоронила!
-- А как была ее фамилия?
-- А и не выговорю, батюшка; мудрено; немецкая, должно быть.
-- Смит?
-- Нет, что-то не так. А Анна Трифоновна сироту-то к себе и забрала; на воспитание, говорит. Да нехорошо оно вовсе...
-- Верно, для целей каких-нибудь забрала?
-- Нехорошие за ней дела, -- отвечала женщина, как бы в раздумье и колеблясь: говорить или нет? -- Нам что, мы посторонние...
-- А ты бы лучше язык-то на привязи подержала! -- раздался сзади нас мужской голос. Это был пожилых лет человек в халате и в кафтане сверх халата, с виду мещанин -- мастеровой, муж моей собеседницы.
-- Ей, батюшка, с вами нечего разговаривать; не наше это дело... -- промолвил он, искоса оглядев меня. -- А ты пошла! Прощайте, сударь; мы гробовщики. Коли что по мастерству надоть, с нашим полным удовольствием... А окромя того нечего нам с вами происходить...
Я вышел из этого дома в раздумье и в глубоком волнении. Сделать я ничего не мог, но чувствовал, что мне тяжело оставить всё это так. Некоторые слова гробовщицы особенно меня возмутили. Тут скрывалось какое-то нехорошее дело: я это предчувствовал.
Я шел, потупив голову и размышляя, как вдруг резкий голос окликнул меня по фамилии. Гляжу -- передо мной стоит хмельной человек, чуть не покачиваясь, одетый довольно чисто, но в скверной шинели и в засаленном картузе. Лицо очень знакомое. Я стал всматриваться. Он подмигнул мне и иронически улыбнулся. -- Не узнаешь?


Глава V

-- А! Да это ты, Маслобоев! -- вскричал я, вдруг узнав в нем прежнего школьного товарища, еще по губернской гимназии, --ну, встреча!
-- Да, встреча! Лет шесть не встречались. То есть и встречались, да ваше превосходительство не удостоивали взглядом-с. Ведь вы генералы-с, литературные то есть-с!.. -- Говоря это, он насмешливо улыбался.
-- Ну, брат Маслобоев, это ты врешь, -- прервал я его. -- Во-первых, генералы, хоть бы и литературные, и с виду не такие бывают, как я, а второе, позволь тебе сказать, я действительно припоминаю, что раза два тебя на улице встретил, да ты сам видимо избегал меня, а мне что ж подходить, коли вижу, человек избегает. И знаешь, что я думаю? Не будь ты теперь хмелен, ты бы и теперь меня не окликнул. Не правда ли? Ну, здравствуй! Я, брат, очень, очень рад, что тебя встретил.
-- Право! А не компрометирую я тебя моим... не тем видом? Ну, да нечего об этом расспрашивать; не суть важное; я, брат Ваня, всегда помню, какой ты был славный мальчуга. А помнишь, тебя за меня высекли? Ты смолчал, а меня не выдал, а я, вместо благодарности, над тобой же неделю трунил. Безгрешная ты душа! Здравствуй, душа моя, здравствуй! (Мы поцеловались). Ведь я уж сколько лет один маюсь, -- день да ночь -- сутки прочь, а старого не забыл. Не забывается! А ты-то, ты-то?
-- Да что я-то, и я один маюсь...
Он долго глядел на меня с сильным чувством расслабленного от вина человека. Впрочем, он и без того был чрезвычайно добрый человек.
-- Нет, Ваня, ты не то, что я! -- проговорил он наконец трагическим тоном. -- Я ведь читал; читал, Ваня, читал!.. Да послушай: поговорим по душе! Спешишь?
-- Спешу; и, признаюсь тебе, ужасно
страница 71
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные