все об нее, чулки, башмаки отняла -- не уйдет на босу ногу, думаю; а она и сегодня туда же! Где была? Говори! Кому, семя крапивное, жаловалась, кому на меня доносила? Говори, цыганка, маска привозная, говори!
И в исступлении она бросилась на обезумевшую от страха девочку, вцепилась ей в волосы и грянула ее оземь. Чашка с огурцами полетела в сторону и разбилась; это еще более усилило бешенство пьяной мегеры. Она била свою жертву по лицу, по голове; но Елена упорно молчала, и ни одного звука, ни одного крика, ни одной жалобы не проронила она, даже и под побоями. Я бросился на двор, почти не помня себя от негодования, прямо к пьяной бабе.
-- Что вы делаете? как смеете вы так обращаться с бедной сиротой! -- вскричал я, хватая эту фурию за руку.
-- Это что! Да ты кто такой? -- завизжала она, бросив Елену и подпершись руками в боки. -- Вам что в моем доме угодно?
-- То угодно, что вы безжалостная! -- кричал я. -- Как вы смеете так тиранить бедного ребенка? Она не ваша; я сам слышал, что она только ваш приемыш, бедная сирота...
-- Господи Иисусе! -- завопила фурия, -- да ты кто таков навязался! Ты с ней пришел, что ли? Да я сейчас к частному приставу! Да меня сам Андрон Тимофеич как благородную почитает! Что она, к тебе, что ли, ходит? Кто такой? В чужой дом буянить пришел. Караул!
И она бросилась на меня с кулаками. Но в эту минуту вдруг раздался пронзительный, нечеловеческий крик. Я взглянул, -- Елена, стоявшая как без чувств, вдруг с страшным, неестественным криком ударилась оземь и билась в страшных судорогах. Лицо ее исказилось. С ней был припадок падучей болезни. Растрепанная девка и женщина снизу подбежали, подняли ее и поспешно понесли наверх.
-- А хоть издохни, проклятая! -- завизжала баба вслед за ней. -- В месяц уж третий припадок... Вон, маклак! -- и она снова бросилась на меня.
-- Чего, дворник, стоишь? За что жалованье получаешь?
-- Пошел! Пошел! Хочешь, чтоб шею нагладили, -- лениво пробасил дворник, как бы для одной только проформы. -- Двоим любо, третий не суйся. Поклон, да и вон!
Нечего делать, я вышел за ворота, убедившись, что выходка моя была совершенно бесполезна. Но негодование кипело во мне. Я стал на тротуаре против ворот и глядел в калитку. Только что я вышел, баба бросилась наверх, а дворник, сделав свое дело, тоже куда-то скрылся. Через минуту женщина, помогавшая снести Елену, сошла с крыльца, спеша к себе вниз. Увидев меня, она остановилась и с любопытством на меня поглядела. Ее доброе и смирное лицо ободрило меня. Я снова ступил на двор и прямо подошел к ней.
-- Позвольте спросить, -- начал я, -- что такое здесь эта девочка и что делает с ней эта гадкая баба? Не думайте, пожалуйста, что я из простого любопытства расспрашиваю. Эту девочку я встречал и по одному обстоятельству очень ею интересуюсь.
-- А коль интересуетесь, так вы бы лучше ее к себе взяли али место какое ей нашли, чем ей тут пропадать, -- проговорила как бы нехотя женщина, делая движение уйти от меня.
-- Но если вы меня не научите, что ж я сделаю? Говорю вам, я ничего не знаю. Это, верно, сама Бубнова, хозяйка дома?
-- Сама хозяйка.
-- Так как же девочка-то к ней попала? У ней здесь мать умерла?
-- А так и попала... Не наше дело. -- И она опять хотела уйти.
-- Да сделайте же одолжение; говорю вам, меня это очень интересует. Я, может быть, что-нибудь и в состоянии сделать. Кто ж эта девочка? Кто была ее мать, -- вы знаете?
-- А словно из иностранок каких-то, приезжая; у нас внизу и
страница 70
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные