надо...
-- Чего не надо?
-- Не надо; ничего... никак не зовут, -- отрывисто и как будто с досадой проговорила она и сделала движение уйти. Я остановил ее.
-- Подожди, странная ты девочка! Ведь я тебе добра желаю; мне тебя жаль со вчерашнего дня, когда ты там в углу на лестнице плакала. Я вспомнить об этом не могу... К тому же твой дедушка у меня на руках умер, и, верно, он об тебе вспоминал, когда про Шестую линию говорил, значит, как будто тебя мне на руки оставлял. Он мне во сне снится... Вот и книжки я тебе сберег, а ты такая дикая, точно боишься меня. Ты, верно, очень бедна и сиротка, может быть, на чужих руках; так или нет?
Я убеждал ее горячо и сам не знаю, чем влекла она меня так к себе. В чувстве моем было еще что-то другое, кроме одной жалости. Таинственность ли всей обстановки, впечатление ли, произведенное Смитом, фантастичность ли моего собственного настроения, -- не знаю, но что-то непреодолимо влекло меня к ней. Мои слова, казалось, ее тронули; она как-то странно поглядела на меня, но уж не сурово, а мягко и долго; потом опять потупилась как бы в раздумье.
-- Елена, -- вдруг прошептала она, неожиданно и чрезвычайно тихо.
-- Это тебя зовут Елена?
-- Да...
-- Что же, ты будешь приходить ко мне?
-- Нельзя... не знаю... приду, -- прошептала она как бы в борьбе и раздумье. В эту минуту вдруг где-то ударили стенные часы. Она вздрогнула и, с невыразимой болезненной тоскою смотря на меня, прошептала:-- Это который час?
-- Должно быть, половина одиннадцатого. Она вскрикнула от испуга.
-- Господи! -- проговорила она и вдруг бросилась бежать. Но я остановил ее еще раз в сенях.
-- Я тебя так не пущу, -- сказал я. -- Чего ты боишься? Ты опоздала?
-- Да, да, я тихонько ушла! Пустите! Она будет бить меня! -- закричала она, видимо проговорившись и вырываясь из моих рук.
-- Слушай же и не рвись; тебе на Васильевский, и я туда же, в Тринадцатую линию. Я тоже опоздал и хочу взять извозчика. Хочешь со мной? Я довезу. Скорее, чем пешком-то...
-- Ко мне нельзя, нельзя, -- вскричала она еще в сильнейшем испуге. Даже черты ее исказились от какого-то ужаса при одной мысли, что я могу прийти туда, где она живет.
-- Да говорю тебе, что я в Тринадцатую линию, по своему делу, а не к тебе! Не пойду я за тобою. На извозчике скоро доедем. Пойдем!
Мы поспешно сбежали вниз. Я взял первого попавшегося ваньку, на скверной гитаре. Видно, Елена очень торопилась, коли согласилась сесть со мною. Всего загадочнее было то, что я даже и расспрашивать ее не смел. Она так и замахала руками и чуть не соскочила с дрожек, когда я спросил, кого она дома так боится? "Что за таинственность?" -- подумал я.
На дрожках ей было очень неловко сидеть. При каждом толчке она, чтоб удержаться, схватывалась за мое пальто левой рукой, грязной, маленькой, в каких-то цыпках. В другой руке она крепко держала свои книги; видно было по всему, что книги эти ей очень дороги.
Поправляясь, она вдруг обнажила свою ногу, и, к величайшему удивлению моему, я увидел, что она была в одних дырявых башмаках, без чулок. Хоть я и решился было ни о чем ее не расспрашивать, но тут опять не мог утерпеть.
-- Неужели ж у тебя нет чулок? -- спросил я. -- Как можно ходить на босу ногу в такую сырость и в такой холод?
-- Нет, -- отвечала она отрывисто.
-- Ах, боже мой, да ведь ты живешь же у кого-нибудь! Ты бы попросила у других чулки, коли надо было выйти.
-- Я так сама хочу.
-- Да ты заболеешь, умрешь.
-- Пускай
страница 67
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные