отвечала с глубоким чувством Наташа. Бедненькая! Она так и засияла от радости, когда увидела, что князь не забыл подойти ко мне. Как она любила меня!
-- Я встречал много поклонников вашего таланта, -- продолжал князь, -- и знаю двух самых искренних ваших почитательниц. Им так приятно будет узнать вас лично. Это графиня, мой лучший друг, и ее падчерица, Катерина Федоровна Филимонова. Позвольте мне надеяться, что вы не откажете мне в удовольствии представить вас этим дамам.
-- Мне очень лестно, хотя теперь я мало имею знакомств...
-- Но мне вы дадите ваш адрес! Где вы живете? Я буду иметь удовольствие...
-- Я не принимаю у себя, князь, по крайней мере в настоящее время.
-- Но я, хоть и не заслужил исключения... но...
-- Извольте, если вы требуете, и мне очень приятно. Я живу в --м переулке, в доме Клугена.
-- В доме Клугена! -- вскричал он, как будто чем-то пораженный. -- Как! Вы... давно там живете?
-- Нет, недавно, -- отвечал я, невольно в него всматриваясь. -- Моя квартира сорок четвертый номер.
-- В сорок четвертом? Вы живете... один?
-- Совершенно один.
-- Д-да! Я потому... что, кажется, знаю этот дом. Тем лучше... Я непременно буду у вас, непременно! Мне о многом нужно переговорить с вами, и я многого ожидаю от вас. Вы во многом можете обязать меня. Видите, я прямо начинаю с просьбы. Но до свидания! Еще раз вашу руку!
Он пожал руку мне и Алеше, еще раз поцеловал ручку Наташи и вышел, не пригласив Алешу следовать за собою.
Мы трое остались в большом смущении. Всё это случилось так неожиданно, так нечаянно. Все мы чувствовали, что в один миг всё изменилось и начинается что-то новое, неведомое. Алеша молча присел возле Наташи и тихо целовал ее руку. Изредка он заглядывал ей в лицо, как бы ожидая, что она скажет?
-- Голубчик Алеша, поезжай завтра же к Катерине Федоровне, -- проговорила наконец она.
-- Я сам это думал, -- отвечал он, -- непременно поеду.
-- А может быть, ей и тяжело будет тебя видеть... как сделать?
-- Не знаю, друг мой. И про это я тоже думал. Я посмотрю... увижу... так и решу. А что, Наташа, ведь у нас всё теперь переменилось, -- не утерпел не заговорить Алеша.
Она улыбнулась и посмотрела на него долгим и нежным взглядом.
-- И какой он деликатный. Видел, какая у тебя бедная квартира, и ни слова...
-- О чем?
-- Ну... чтоб переехать на другую... или что-нибудь, -- прибавил он, закрасневшись.
-- Полно, Алеша, с какой же бы стати!
-- То-то я и говорю, что он такой деликатный. А как хвалил тебя! Я ведь говорил тебе... говорил! Нет, он может всё понимать и чувствовать! А про меня как про ребенка говорил; все-то они меня так почитают! Да что ж, я ведь и в самом деле такой.
-- Ты ребенок, да проницательнее нас всех. Добрый ты, Алеша!
-- А он сказал, что мое доброе сердце вредит мне. Как это? Не понимаю. А знаешь что, Наташа. Не поехать ли мне поскорей к нему? Завтра чем свет у тебя буду.
-- Поезжай, поезжай, голубчик. Это ты хорошо придумал. И непременно покажись ему, слышишь? А завтра приезжай как можно раньше. Теперь уж не будешь от меня по пяти дней бегать? -- лукаво прибавила она, лаская его взглядом. Все мы были в какой-то тихой, в какой-то полной радости.
-- Со мной, Ваня? -- крикнул Алеша, выходя из комнаты.
-- Нет, он останется; мы еще поговорим с тобой, Ваня. Смотри же, завтра чем свет!
-- Чем свет! Прощай, Мавра!
Мавра была в сильном волнении. Она всё слышала, что говорил князь, всё подслушала, но
страница 64
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные