всё еще не был?
-- Нет. Я и думала: если не придет, так с тобой надо будет переговорить, -- прибавила она, помолчав.
-- А сегодня вечером ожидала его?
-- Нет, не ждала; он вечером там.
-- Что же ты думаешь, Наташа, он уж совсем никогда не придет?
-- Разумеется, придет, -- отвечала она, как-то особенно серьезно взглянув на меня.
Ей не нравилась скорость моих вопросов. Мы замолчали, продолжая ходить по комнате.
-- Я всё тебя ждала, Ваня, -- начала она вновь с улыбкой, -- и знаешь, что делала? Ходила здесь взад и вперед и стихи наизусть читала; помнишь, -- колокольчик, зимняя дорога: "Самовар мой кипит на дубовом столе...", мы еще вместе читали:

Улеглася метелица; путь озарен,
Ночь глядит миллионами тусклых очей...
..............................................

И потом:

То вдруг слышится мне -- страстный голос поет,
С колокольчиком дружно звеня:
"Ах, когда-то, когда-то мой милый придет,
Отдохнуть на груди у меня!
У меня ли не жизнь! Чуть заря на стекле
Начинает лучами с морозом играть,
Самовар мой кипит на дубовом столе,
И трещит моя печь, озаряя в угле
За цветной занавеской кровать..."

-- Как это хорошо! Какие это мучительные стихи, Ваня, и какая фантастическая, раздающаяся картина. Канва одна, и только намечен узор, -- вышивай что хочешь. Два ощущения: прежнее и последнее. Этот самовар, этот ситцевый занавес, -- так это всё родное... Это как в мещанских домиках в уездном нашем городке; я и дом этот как будто вижу: новый, из бревен, еще досками не обшитый... А потом другая картина:

То вдруг слышится мне -- тот же голос поет,
С колокольчиком грустно звеня:
"Где-то старый мой друг? Я боюсь, он войдет
И, ласкаясь, обнимет меня!
Что за жизнь у меня! -- И тесна, и темна,
И скучна моя горница; дует в окно...
За окошком растет только вишня одна,
Да и та за промерзлым стеклом не видна
И, быть может, погибла давно.
Что за жизнь! Полинял пестрый полога цвет;
Я больная брожу и не еду к родным,
Побранить меня некому -- милого нет...
Лишь старуха ворчит..."

-- "Я больная брожу"... эта "больная", как тут хорошо поставлено! "Побранить меня некому", -- сколько нежности, неги в этом стихе и мучений от воспоминаний, да еще мучений, которые сам вызвал, да и любуешься ими... Господи, как это хорошо! Как это бывает!
Она замолчала, как будто подавляя начинавшуюся горловую спазму.
-- Голубчик мой, Ваня! -- сказала она мне через минуту и вдруг опять замолчала, как будто сама забыла, что хотела сказать, или сказала так, без мысли, от какого-то внезапного ощущения.
Между тем мы всё прохаживались по комнате. Перед образом горела лампадка. В последнее время Наташа становилась всё набожнее и набожнее и не любила, когда об этом с ней заговаривали.
-- Что, завтра праздник? -- спросил я, -- у тебя лампадка горит.
-- Нет, не праздник... да что ж, Ваня, садись, должно быть устал. Хочешь чаю? Ведь ты еще не пил?
-- Сядем, Наташа. Чай я пил.
-- Да ты откуда теперь?
-- От них. -- Мы с ней всегда так называли родной дом.
-- От них? Как ты успел? Сам зашел? Звали?..
Она засыпала меня вопросами. Лицо ее сделалось еще бледнее от волнения. Я рассказал ей подробно мою встречу с стариком, разговор с матерью, сцену с медальоном, -- рассказал подробно и со всеми оттенками. Я никогда ничего не скрывал от нее. Она слушала жадно, ловя каждое мое слово. Слезы блеснули на ее глазах. Сцена с
страница 46
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные