худое направление для Николая Сергеича. Я молчал, не зная, что ему отвечать. Он подозрительно взглянул на меня.
-- А что ж! -- подхватил он вдруг, как будто раздраженный нашим молчанием, -- чем скорей, тем лучше. Подлецом меня не сделают, хоть и решат, что я должен заплатить. Со мной моя совесть, и пусть решают. По крайней мере дело кончено; развяжут, разорят... Брошу всё и уеду в Сибирь.
-- Господи, куда ехать! Да зачем бы это в такую даль! -- не утерпела не сказать Анна Андреевна.
-- А здесь от чего близко? -- грубо спросил он, как , бы обрадовавшись возражению.
-- Ну, все-таки... от людей... -- проговорила было Анна Андреевна и с тоскою взглянула на меня.
-- От каких людей? -- вскричал он, переводя горячий взгляд от меня на нее и обратно, -- от каких людей? От грабителей, от клеветников, от предателей? Таких везде много; не беспокойся, и в Сибири найдем. А не хочешь со мной ехать, так, пожалуй, и оставайся; я не насилую.
-- Батюшка, Николай Сергеич! Да на кого ж я без тебя останусь! -- закричала бедная Анна Андреевна. -- Ведь у меня, кроме тебя, в целом свете нет ник...
Она заикнулась, замолчала и обратила ко мне испуганный взгляд, как бы прося заступления и помощи. Старик был раздражен, ко всему придирался; противоречить ему было нельзя.
-- Полноте, Анна Андреевна, -- сказал я, -- в Сибири совсем не так дурно, как кажется. Если случится несчастье и вам надо будет продать Ихменевку, то намерение Николая Сергеевича даже и очень хорошо. В Сибири можно найти порядочное частное место, и тогда...
-- Ну, вот по крайней мере, хоть ты, Иван, дело говоришь. Я так и думал. Брошу всё и уеду.
-- Ну, вот уж и не ожидала! -- вскрикнула Анна Андреевна, всплеснув руками, -- и ты, Ваня, туда же! Уж от тебя-то, Иван Петрович, не ожидала... Кажется, кроме ласки, вы от нас ничего не видали, а теперь...
-- Ха-ха-ха! А ты чего ожидала! Да чем же мы жить-то здесь будем, подумай! Деньги прожиты, последнюю копейку добиваем! Уж не прикажешь ли к князю Петру Александровичу пойти да прощения просить?
Услышав про князя, старушка так и задрожала от страха. Чайная ложечка в ее руке звонко задребезжала о блюдечко.
-- Нет, в самом деле, -- подхватил Ихменев, разгорячая сам себя с злобною, упорною радостию, -- как ты думаешь, Ваня, ведь, право, пойти! На что в Сибирь ехать! А лучше я вот завтра разоденусь, причешусь да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовит (к такому лицу уж нельзя иначе!), перчатки для полного бонтону купить да и пойти к его сиятельству: батюшка, ваше сиятельство, кормилец, отец родной! Прости и помилуй, дай кусок хлеба, -- жена, дети маленькие!.. Так ли, Анна Андреевна? Этого ли хочешь?
-- Батюшка... я ничего не хочу! Так, сдуру сказала; прости, коли в чем досадила, да только не кричи, -- проговорила она, всё больше и больше дрожа от страха.
Я уверен, что в душе его всё ныло и перевертывалось в эту минуту, глядя на слезы и страх своей бедной подруги; я уверен, что ему было гораздо больнее, чем ей; но он не мог удержаться. Так бывает иногда с добрейшими, но слабонервными людьми, которые, несмотря на всю свою доброту, увлекаются до самонаслаждения собственным горем и гневом, ища высказаться во что бы то ни стало, даже до обиды другому, невиноватому и преимущественно всегда самому ближнему к себе человеку. У женщины, например, бывает иногда потребность чувствовать себя несчастною, обиженною, хотя бы не было ни обид, ни несчастий. Есть много мужчин, похожих в этом случае на женщин, и
страница 41
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные