что ж дальше, дальше, как же ты-то с князем?
-- Да что я-то с князем? Пойми: полнейшая нравственная уверенность и ни одного положительного доказательства, -- ни одного, как я ни бился. Положение критическое! Надо было за границей справки делать, а где за границей? -- неизвестно. Я, разумеется, понял, что предстоит мне бой, что я только могу его испугать намеками, прикинуться, что знаю больше, чем в самом деле знаю...
-- Ну, и что ж?
-- Не дался в обман, а, впрочем, струсил, до того струсил, что трусит и теперь. У нас было несколько сходок; каким он Лазарем было прикинулся! Раз, по дружбе, сам мне всё принялся рассказывать. Это когда думал, что я всё знаю. Хорошо рассказывал, с чувством, откровенно -- разумеется, бессовестно лгал. Вот тут я и измерил, до какой степени он меня боялся. Прикидывался я перед ним одно время ужаснейшим простофилей, а наружу показывал, что хитрю. Неловко его запугивал, то есть нарочно неловко; грубостей ему нарочно наделал, грозить ему было начал, -- ну, всё для того, чтоб он меня за простофилю принял и как-нибудь да проговорился. Догадался, подлец! Другой раз я пьяным прикинулся, тоже толку не вышло: хитер! Ты, брат, можешь ли это понять, Ваня, мне всё надо было узнать, в какой степени он меня опасается, и второе: представить ему, что я больше знаю, чем знаю в самом деле...
-- Ну, что ж наконец-то?
-- Да ничего не вышло. Надо было доказательств, фактов, а их у меня не было. Одно только он понял, что я все-таки могу сделать скандал. Конечно, он только скандала одного и боялся, тем более что здесь связи начал заводить. Ведь ты знаешь, что он женится?
-- Нет...
-- В будущем году! Невесту он себе еще в прошлом году приглядел; ей было тогда всего четырнадцать лет, теперь ей уж пятнадцать, кажется, еще в фартучке ходит, бедняжка. Родители рады! Понимаешь, как ему надо было, чтоб жена умерла? Генеральская дочка, денежная девочка -- много денег! Мы, брат Ваня, с тобой никогда так не женимся... Только чего я себе во всю жизнь не прощу, -- вскричал Маслобоев, крепко стукнув кулаком по столу, -- это -- что он оплел меня, две недели назад... подлец!
-- Как так?
-- Да так. Я вижу, он понял, что у меня нет ничего положительного, и, наконец, чувствую про себя, что чем больше дело тянуть, тем скорее, значит, поймет он мое бессилие. Ну, и согласился принять от него две тысячи.
-- Ты взял две тысячи!..
-- Серебром, Ваня; скрепя сердце взял. Ну, двух ли тысяч такое дело могло стоить! С унижением взял. Стою перед ним, как оплеванный; он говорит: я вам, Маслобоев, за ваши прежние труды еще не заплатил (а за прежние он давно заплатил сто пятьдесят рублей, по условию), ну, так вот я еду; тут две тысячи, и потому, надеюсь, всё наше дело совершенно теперь кончено. Ну, я и отвечал ему: "Совершенно кончено, князь", а сам и взглянуть в его рожу не смею; думаю: так и написано теперь на ней: "Что, много взял? Так только, из благодушия одного дураку даю!" Не помню, как от него и вышел!
-- Да ведь это подло, Маслобоев! -- вскричал я, -- что ж ты сделал с Нелли?
-- Это не просто подло, это каторжно, это пакостно... Это... это... да тут и слов нет, чтобы выразить!
-- Боже мой! Да ведь он по крайней мере должен бы хоть обеспечить Нелли!
-- То-то должен. А чем принудить? Запугать? Небось не испугается: ведь я деньги взял. Сам, сам перед ним признался, что всего страху-то у меня на две тысячи рублей серебром, сам себя оценил в эту сумму! Чем его теперь напугаешь?
-- И неужели, неужели
страница 206
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные