вас поглядеть. Шутка ли! Три недели не видались! Да чтой-то она у нас какая-то стала такая, -- не сообразишь с ней никак: здоровая ли, больная ли, бог с ней!
И она робко посмотрела на мужа.
-- А что? Ничего с ней, -- отозвался Николай Сергеич неохотно и отрывисто, -- здорова. Так, в лета входит девица, перестала младенцем быть, вот и всё. Кто их разберет, эти девичьи печали да капризы?
-- Ну, уж и капризы! -- подхватила Анна Андреевна обидчивым голосом.
Старик смолчал и забарабанил пальцами по столу. "Боже, неужели уж было что-нибудь между ними?" -- подумал я в страхе.
-- Ну, а что, как там у вас? -- начал он снова. -- Что Б., всё еще критику пишет?
-- Да, пишет, -- отвечал я.
-- Эх, Ваня, Ваня! -- заключил он, махнув рукой. -- Что уж тут критика!
Дверь отворилась, и вошла Наташа.


Глава VII

Она несла в руках свою шляпку и, войдя, положила ее на фортепиано; потом подошла ко мне и молча протянула мне руку. Губы ее слегка пошевелились; она как будто хотела мне что-то сказать, какое-то приветствие, но ничего не сказала.
Три недели как мы не видались. Я глядел на нее с недоумением и страхом. Как переменилась она в три недели! Сердце мое защемило тоской, когда я разглядел эти впалые бледные щеки, губы, запекшиеся, как в лихорадке, и глаза, сверкавшие из-под длинных, темных ресниц горячечным огнем и какой-то страстной решимостью.
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в этот роковой день. Та ли, та ли это Наташа, та ли это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною за ужином? Та ли это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
Раздался густой звук колокола, призывавшего к вечерне. Она вздрогнула, старушка перекрестилась.
-- Ты к вечерне собиралась, Наташа, а вот уж и благовестят, -- сказала она. -- Сходи, Наташенька, сходи, помолись, благо близко! Да и прошлась бы заодно. Что взаперти-то сидеть? Смотри, какая ты бледная, ровно сглазили.
-- Я... может быть... не пойду сегодня, -- проговорила Наташа медленно и тихо, почти шепотом. -- Я... нездорова, -- прибавила она и побледнела как полотно.
-- Лучше бы пойти, Наташа; ведь ты же хотела давеча и шляпку вот принесла. Помолись, Наташенька, помолись, чтоб тебе бог здоровья послал, -- уговаривала Анна Андреевна, робко смотря на дочь, как будто боялась ее.
-- Ну да; сходи; а к тому ж и пройдешься, -- прибавил старик, тоже с беспокойством всматриваясь в лицо дочери, -- мать правду говорит. Вот Ваня тебя и проводит.
Мне показалось, что горькая усмешка промелькнула на губах Наташи. Она подошла к фортепиано, взяла шляпку и надела ее; руки ее дрожали. Все движения ее были как будто бессознательны, точно она не понимала, что делала. Отец и мать пристально в нее всматривались.
-- Прощайте! -- чуть слышно проговорила она.
-- И, ангел мой, что прощаться, далекий ли путь! На тебя хоть ветер подует; смотри, какая ты бледненькая. Ах! да ведь я и забыла (всё-то я забываю!) -- ладонку я тебе кончила; молитву зашила в нее, ангел мой; монашенка из Киева научила прошлого года; пригодная молитва; еще давеча зашила. Надень, Наташа. Авось господь бог тебе здоровья пошлет. Одна ты у нас.
И старушка вынула из рабочего ящика нательный золотой крестик Наташи; на той же ленточке была
страница 20
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные