чрезвычайное усилие и скрепила себя.
-- Он пришел, когда уже стало совсем темно, и, входя, наткнулся на меня и закричал: кто тут? Я сказала, что это я. А он, верно, думал, что я давно ушла, и как увидал, что я всё еще тут, то очень удивился и долго стоял передо мной. Вдруг ударил по ступенькам палкой, побежал, отпер свою дверь и через минуту вынес мне медных денег, всё пятаки, и бросил их в меня на лестницу. "Вот тебе, закричал, возьми, это у меня всё, что было, и скажи твоей матери, что я ее проклинаю", -- а сам захлопнул дверь. А пятаки покатились по лестнице. Я начала подбирать их в темноте, и дедушка, видно, догадался, что он разбросал пятаки и что в темноте мне их трудно собрать, отворил дверь и вынес свечу, и при свечке я скоро их собрала. И дедушка сам сбирал вместе со мной, и сказал мне, что тут всего должно быть семь гривен, и сам ушел. Когда я пришла домой, я отдала деньги и всё рассказала мамаше, и мамаше сделалось хуже, а сама я всю ночь была больна и на другой день тоже вся в жару была, но я только об одном думала, потому что сердилась на дедушку, и когда мамаша заснула, пошла на улицу, к дедушкиной квартире, и, не доходя, стала на мосту. Тут и прошел тот...
-- Это Архипов, -- сказал я, -- тот, об котором я говорил, Николай Сергеич, вот что с купцом у Бубновой был и которого там отколотили. Это в первый раз Нелли его тогда увидала... Продолжай, Нелли.
-- Я остановила его и попросила денег, рубль серебром. Он посмотрел на меня и спросил: "Рубль серебром?" Я сказала: "Да". Тогда он засмеялся и сказал мне: "Пойдем со мной". Я не знала, идти ли, вдруг подошел один старичок, в золотых очках, -- а он слышал, как я спрашивала рубль серебром, -- нагнулся ко мне и спросил, для чего я непременно столько хочу. Я сказала ему, что мамаша больна и что нужно столько на лекарство. Он спросил, где мы живем, и записал, и дал мне бумажку, рубль серебром. А тот, как увидал старика в очках, ушел и не звал меня больше с собой. Я пошла в лавочку и разменяла рубль на медные; тридцать копеек завернула в бумажку и отложила мамаше, а семь гривен не завернула в бумажку, а нарочно зажала в руках и пошла к дедушке. Как пришла к нему, то отворила дверь, стала на пороге, размахнулась и бросила ему с размаху все деньги, так они и покатились по полу.
-- Вот, возьмите ваши деньги! -- сказала я ему. -- Не надо их от вас мамаше, потому что вы ее проклинаете, -- хлопнула дверью и тотчас же убежала прочь.
Ее глаза засверкали, и она с наивно вызывающим видом взглянула на старика.
-- Так и надо, -- сказала Анна Андреевна, не смотря на Николая Сергеича и крепко прижимая к себе Нелли, -- так и надо с ним; твой дедушка был злой и жестокосердый...
-- Гм! -- отозвался Николай Сергеич.
-- Ну, так как же, как же? -- с нетерпением спрашивала Анна Андреевна.
-- Я перестала ходить больше к дедушке, и он перестал ходить ко мне, -- отвечала Нелли.
-- Что ж, как же вы остались с мамашей-то? Ох, бедные вы, бедные!
-- А мамаше стало еще хуже, и она уже редко вставала с постели, -- продолжала Нелли, и голос ее задрожал и прервался. -- Денег у нас уж ничего больше не было, я и стала ходить с капитаншей. А капитанша по домам ходила, тоже и на улице людей хороших останавливала и просила, тем и жила. Она говорила мне, что она не нищая, а что у ней бумаги есть, где ее чин написан и написано тоже, что она бедная. Эти бумаги она и показывала, и ей за это деньги давали. Она и говорила мне, что у всех просить не стыдно. Я и ходила с ней, и нам
страница 189
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные