под руку. Она даже побледнела и, кажется, очень боялась. На последнем повороте она остановилась перевести дух, но взглянула на меня и решительно поднялась наверх.
Еще раз она остановилась в дверях и шепнула мне: "Я просто войду и скажу ей, что я так в нее верила, что приехала не опасаясь... впрочем, что ж я разговариваю; ведь я уверена, что Наташа благороднейшее существо. Не правда ли?"
Она вошла робко, как виноватая, и пристально взглянула на Наташу, которая тотчас же улыбнулась ей. Тогда Катя быстро подошла к ней, схватила ее за руки и прижалась к ее губам своими пухленькими губками. Затем, еще ни слова не сказав Наташе, серьезно и даже строго обратилась к Алеше и попросила его оставить нас на полчаса одних.
-- Ты не сердись, Алеша, -- прибавила она, -- это я потому, что мне много надо переговорить с Наташей, об очень важном и о серьезном, чего ты не должен слышать. Будь же умен, поди. А вы, Иван Петрович, останьтесь. Вы должны выслушать весь наш разговор.
-- Сядем, -- сказала она Наташе по уходе Алеши, -- я так, против вас сяду. Мне хочется сначала на вас посмотреть.
Она села почти прямо против Наташи и несколько мгновений пристально на нее смотрела. Наташа отвечала ей невольной улыбкой.
-- Я уже видела вашу фотографию, -- сказала Катя, -- мне показывал Алеша.
-- Что ж, похожа я на портрете?
-- Вы лучше, -- ответила Катя решительно и серьезно. -- Да я так и думала, что вы лучше.
-- Право? А я вот засматриваюсь на вас. Какая вы хорошенькая!
-- Что вы! Куды мне!.. голубчик вы мой! -- прибавила она, дрожавшей рукой взяв руку Наташи, и обе опять примолкли, всматриваясь друг в друга. -- Вот что, мой ангел, -- прервала Катя, -- нам всего полчаса быть вместе; madame Albert и на это едва согласилась, а нам много надо переговорить... Я хочу... я должна... ну я вас просто спрошу: очень вы любите Алешу?
-- Да, очень.
-- А если так... если вы очень любите Алешу... то... вы должны любить и его счастье... -- прибавила она робко и шепотом.
-- Да, я хочу, чтоб он был счастлив...
-- Это так... но вот, в чем вопрос: составлю ли я его счастье? Имею ли я право так говорить, потому что я его у вас отнимаю. Если вам кажется и мы решим теперь, что с вами он будет счастливее, то... то...
-- Это уже решено, милая Катя, ведь вы же сами видите, что всё решено, -- отвечала тихо Наташа и склонила голову. Ей было, видимо, тяжело продолжать разговор.
Катя приготовилась, кажется, на длинное объяснение на тему: кто лучше составит счастье Алеши и кому из них придется уступить? Но после ответа Наташи тотчас же поняла, что всё уже давно решено и говорить больше не об чем. Полураскрыв свои хорошенькие губки, она с недоумением и с печалью смотрела на Наташу, всё еще держа ее руку в своей.
-- А вы его очень любите? -- спросила вдруг Наташа.
-- Да; и вот я тоже хотела вас спросить и ехала с тем: скажите мне, за что именно вы его любите?
-- Не знаю, -- отвечала Наташа, и как будто горькое нетерпение послышалось в ее ответе.
-- Умен он, как вы думаете? -- спросила Катя.
-- Нет, я так его, просто люблю.
-- И я тоже. Мне его всё как будто жалко.
-- И мне тоже, -- отвечала Наташа.
-- Что с ним делать теперь! И как он мог оставить вас для меня, не понимаю! -- воскликнула Катя. -- Вот как теперь увидала вас и не понимаю! -- Наташа не отвечала и смотрела в землю. Катя помолчала немного и вдруг, поднявшись со стула, тихо обняла ее. Обе, обняв одна другую, заплакали. Катя села на ручку кресел
страница 174
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные