него были свои особые соображения... Но всё это я объясню потом подробнее...
Я сказал уже, что Нелли не любила старика еще с первого его посещения. Потом я заметил, что даже какая-то ненависть проглядывала в лице ее, когда произносили при ней имя Ихменева. Старик начал дело тотчас же, без околичностей. Он прямо подошел к Нелли, которая всё еще лежала, скрыв лицо свое в подушках, и, взяв ее за руку, спросил: хочет ли она перейти к нему жить вместо дочери?
-- У меня была дочь, я ее любил больше самого себя, -- заключил старик, -- но теперь ее нет со мной. Она умерла. Хочешь ли ты заступить ее место в моем доме и... в моем сердце?
И в его глазах, сухих и воспаленных от лихорадочного жара, накипела слеза.
-- Нет, не хочу, -- отвечала Нелли, не подымая головы.
-- Почему же, дитя мое? У тебя нет никого. Иван не может держать тебя вечно при себе, а у меня ты будешь как в родном доме.
-- Не хочу, потому что вы злой. Да, злой, злой, -- прибавила она, подымая голову и садясь на постели против старика. -- Я сама злая, и злее всех, но вы еще злее меня!.. -- Говоря это, Нелли побледнела, глаза ее засверкали; даже дрожавшие губы ее побледнели и искривились от прилива какого-то сильного ощущения. Старик в недоумении смотрел на нее.
-- Да, злее меня, потому что вы не хотите простить свою дочь; вы хотите забыть ее совсем и берете к себе другое дитя, а разве можно забыть свое родное дитя? Разве вы будете любить меня? Ведь как только вы на меня взглянете, так и вспомните, что я вам чужая и что у вас была своя дочь, которую вы сами забыли, потому что вы жестокий человек. А я не хочу жить у жестоких людей, не хочу, не хочу!.. -- Нелли всхлипнула и мельком взглянула на меня.
-- Послезавтра Христос воскрес, все целуются и обнимаются, все мирятся, все вины прощаются... Я ведь знаю... Только вы один, вы... у! жестокий! Подите прочь!
Она залилась слезами. Эту речь она, кажется, давно уже сообразила и вытвердила, на случай если старик еще раз будет ее приглашать к себе. Старик был поражен и побледнел. Болезненное ощущение выразилось в лице его.
-- И к чему, к чему, зачем обо мне все так беспокоятся? Я не хочу, не хочу! -- вскрикнула вдруг Нелли в каком-то исступлении, -- я милостыню пойду просить!
-- Нелли, что с тобой? Нелли, друг мой! -- вскрикнул я невольно, но восклицанием моим только подлил к огню масла.
-- Да, я буду лучше ходить по улицам и милостыню просить, а здесь не останусь, -- кричала она, рыдая. -- И мать моя милостыню просила, а когда умирала, сама сказала мне: будь бедная и лучше милостыню проси, чем... Милостыню не стыдно просить: я не у одного человека прошу, я у всех прошу, а все не один человек; у одного стыдно, а у всех не стыдно; так мне одна нищенка говорила; ведь я маленькая, мне негде взять. Я у всех и прошу. А здесь я не хочу, не хочу, не хочу, я злая; я злее всех; вот какая я злая!
И Нелли вдруг совершенно неожиданно схватила со столика чашку и бросила ее об пол.
-- Вот теперь и разбилась, -- прибавила она, с каким-то вызывающим торжеством смотря на меня. -- Чашек-то всего две, -- прибавила она, -- я и другую разобью... Тогда из чего будете чай-то пить?
Она была как взбешенная и как будто сама ощущала наслаждение в этом бешенстве, как будто сама сознавала, что это и стыдно и нехорошо, и в то же время как будто поджигала себя на дальнейшие выходки.
-- Она больна у тебя, Ваня, вот что, -- сказал старик, -- или... я уж и не понимаю, что это за ребенок. Прощай!
Он взял свою
страница 163
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные