столе бумажка, и на ней написано карандашом крупным, неровным почерком:
"Я ушла от вас и больше к вам никогда не приду. Но я вас очень люблю.
Ваша верная Нелли".
Я вскрикнул от ужаса и бросился вон из квартиры.


Глава IV

Я еще не успел выбежать на улицу, не успел сообразить, что и как теперь делать, как вдруг увидел, что у наших ворот останавливаются дрожки и с дрожек сходит Александра Семеновна, ведя за руку Нелли. Она крепко держала ее, точно боялась, чтоб она не убежала другой раз. Я так и бросился к ним.
-- Нелли, что с тобой! -- закричал я, -- куда ты уходила, зачем?
-- Постойте, не торопитесь; пойдемте-ка поскорее к вам, там всё и узнаете, -- защебетала Александра Семеновна, -- какие вещи-то я вам расскажу, Иван Петрович, -- шептала она наскоро дорогою. -- Дивиться только надо... Вот пойдемте, сейчас узнаете.
На лице ее было написано, что у ней были чрезвычайно важные новости.
-- Ступай, Нелли, ступай, приляг немножко, -- сказала она, когда мы вошли в комнаты, -- ведь ты устала; шутка ли, сколько обегала; а после болезни-то тяжело; приляг, голубчик, приляг. А мы с вами уйдемте-ка пока отсюда, не будем ей мешать, пусть уснет. -- И она мигнула мне, чтоб я вышел с ней в кухню.
Но Нелли не прилегла, она села на диван и закрыла обеими руками лицо.
Мы вышли, и Александра Семеновна наскоро рассказала мне, в чем дело. Потом я узнал еще более подробностей. Вот как это всё было.
Уйдя от меня часа за два до моего возвращения и оставив мне записку, Нелли побежала сперва к старичку доктору. Адрес его она успела выведать еще прежде. Доктор рассказывал мне, что он так и обмер, когда увидел у себя Нелли, и всё время, пока она была у него, "не верил глазам своим". "Я и теперь не верю, -- прибавил он в заключение своего рассказа, -- и никогда этому не поверю". И однако ж, Нелли действительно была у него. Он сидел спокойно в своем кабинете, в креслах, в шлафроке и за кофеем, когда она вбежала и бросилась к нему на шею, прежде чем он успел опомниться. Она плакала, обнимала и целовала его, целовала ему руки и убедительно, хотя и бессвязно, просила его, чтоб он взял ее жить к себе; говорила, что не хочет и не может более жить со мной, потому и ушла от меня; что ей тяжело; что она уже не будет более смеяться над ним и говорить об новых платьях и будет вести себя хорошо, будет учиться, выучится "манишки ему стирать и гладить" (вероятно, она сообразила всю свою речь дорогою, а может быть, и раньше) и что, наконец, будет послушна и хоть каждый день будет принимать какие угодно порошки. А что если она говорила тогда, что замуж хотела за него выйти, так ведь это она шутила, что она и не думает об этом. Старый немец был так ошеломлен, что сидел всё время, разинув рот, подняв свою руку, в которой держал сигару, и забыв о сигаре, так что она и потухла.
-- Мадмуазель, -- проговорил он наконец, получив кое-как употребление языка, -- мадмуазель, сколько я вас понял, вы просите, чтоб я вам дал место у себя. Но это -- невозможно! Вы видите, я очень стеснен и не имею значительного дохода... И, наконец, так прямо, не подумав... Это ужасно! И, наконец, вы, сколько я вижу, бежали из своего дома. Это очень непохвально и невозможно... И, наконец, я вам позволил только немного гулять, в ясный день, под надзором вашего благодетеля, а вы бросаете своего благодетеля и бежите ко мне, тогда как вы должны беречь себя и... и... принимать лекарство. И, наконец... наконец, я ничего не понимаю...
Нелли не дала ему договорить.
страница 161
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные