четыре дня как она почти не говорила со мной.
-- Вы... сегодня... пойдете к Наташе? -- спросила она меня прерывающимся голосом.
-- Да, Нелли; мне очень нужно ее видеть сегодня. Нелли замолчала.
-- Вы... очень ее любите? -- спросила она опять слабым голосом.
-- Да, Нелли, очень люблю.
-- И я ее люблю, -- прибавила она тихо. Затем опять наступило молчание.
-- Я хочу к ней и с ней буду жить, -- начала опять Нелли, робко взглянув на меня.
-- Это нельзя, Нелли, -- отвечал я, несколько удивленный. -- Разве тебе дурно у меня?
-- Почему ж нельзя? -- и она вспыхнула. -- Ведь уговариваете же вы меня, чтоб я пошла жить к ее отцу; а я не хочу идти. У ней есть служанка?
-- Есть.
-- Ну, так пусть она отошлет свою служанку, а я ей буду служить. Всё буду ей делать и ничего с нее не возьму; я любить се буду и кушанье буду варить. Вы так и скажите ей сегодня.
-- Но к чему же, что за фантазия, Нелли? И как же ты о ней судишь: неужели ты думаешь, что она согласится взять тебя вместо кухарки? Уж если возьмет она тебя, то как свою ровную, как младшую сестру свою.
-- Нет, я не хочу как ровная. Так я не хочу...
-- Почему же?
Нелли молчала. Губки ее подергивало: ей хотелось плакать.
-- Ведь тот, которого она теперь любит, уедет от нее и ее одну бросит? -- спросила она наконец. Я удивился.
-- Да почему ты это знаешь, Нелли?
-- Вы и сами говорили мне всё, и третьего дня, когда муж Александры Семеновны приходил утром, я его спрашивала: он мне всё и сказал.
-- Да разве Маслобоев приходил утром?
-- Приходил, -- отвечала она, потупив глазки.
-- А зачем же ты мне не сказала, что он приходил?
-- Так...
Я подумал с минуту. Бог знает, зачем этот Маслобоев шляется, с своею таинственностью. Что за сношения завел? Надо бы его увидать.
-- Ну, так что ж тебе, Нелли, если он ее бросит?
-- Ведь вы ее любите же очень, -- отвечала Нелли, не подымая на меня глаз. -- А коли любите, стало быть, замуж ее возьмете, когда тот уедет.
-- Нет, Нелли, она меня не любит так, как я ее люблю, да и я... Нет, не будет этого, Нелли.
-- А я бы вам обоим служила, как служанка ваша, а вы бы жили и радовались, -- проговорила она чуть не шепотом, не смотря на меня.
"Что с ней, что с ней!" -- подумал я, и вся душа перевернулась во мне. Нелли замолчала и более во весь вечер не сказала ни слова. Когда же я ушел, она заплакала, плакала весь вечер, как донесла мне Александра Семеновна, и так и уснула в слезах. Даже ночью, во сне, она плакала и что-то ночью говорила в бреду.
Но с этого дня она сделалась еще угрюмее и молчаливее и совсем уж не говорила со мной. Правда, я заметил два-три взгляда ее, брошенные на меня украдкой, и в этих взглядах было столько нежности! Но это проходило вместе с мгновением, вызвавшим эту внезапную нежность, и, как бы в отпор этому вызову, Нелли чуть не с каждым часом делалась всё мрачнее, даже с доктором, удивлявшимся перемене ее характера. Между тем она уже совсем почти выздоровела, и доктор позволил ей наконец погулять на свежем воздухе, но только очень немного. Погода стояла светлая, теплая. Была страстная неделя, приходившаяся в этот раз очень поздно; я вышел поутру; мне надо было непременно быть у Наташи, но я положил раньше воротиться домой, чтоб взять Нелли и идти с нею гулять; дома же покамест оставил ее одну.
Но не могу выразить, какой удар ожидал меня дома. Я спешил домой. Прихожу и вижу, что ключ торчит снаружи у двери. Вхожу: никого нет. Я обмер. Смотрю: на
страница 160
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные