же?
-- Это будет зависеть от разных причин, а главное, от отношений моих с князем.
-- Это нечестный человек, -- сказала решительно Катя. -- А знаете, Иван Петрович, что если б я к Вам приехала! Это хорошо бы было или не хорошо?
-- Как вы сами думаете?
-- Я думаю, что хорошо. Так, навестила бы вас... -- прибавила она, улыбнувшись. -- Я ведь к тому говорю, что я, кроме того, что вас уважаю, -- я вас очень люблю... И у вас научиться многому можно. А я вас люблю... И ведь это не стыдно, что я вам про всё это говорю?
-- Чего же стыдно? Вы сами мне уже дороги, как родная.
-- Ведь вы хотите быть моим другом?
-- О да, да! -- отвечал я.
-- Ну, а они непременно бы сказали, что стыдно и не следует так поступать молодой девушке, -- заметила она, снова указав мне на собеседников у чайного стола. Замечу здесь, что князь, кажется, нарочно оставил нас одних вдоволь наговориться.
-- Я ведь знаю очень хорошо, -- прибавила она, -- князю хочется моих денег. Про меня они думают, что я совершенный ребенок, и даже мне прямо это говорят. Я же не думаю этого. Я уж не ребенок. Странные они люди: сами ведь они точно дети; ну, из чего хлопочут?
-- Катерина Федоровна, я забыл спросить: кто эти Левенька и Боренька, к которым так часто ездит Алеша?
-- Это мне дальняя родня. Они очень умные и очень честные, но уж много говорят... Я их знаю... И она улыбнулась.
-- Правда ли, что вы хотите им подарить со временем миллион?
-- Ну, вот видите, ну хоть бы этот миллион, уж они так болтают о нем, что уж и несносно становится. Я, конечно, с радостию пожертвую на всё полезное, к чему ведь такие огромные деньги, не правда ли? Но ведь когда еще я его пожертвую; а они уж там теперь делят, рассуждают, кричат, спорят: куда лучше употребить его, даже ссорятся из-за этого, -- так что уж это и странно. Слишком торопятся. Но все-таки они такие искренние и... умные. Учатся. Это всё же лучше, чем как другие живут. Ведь так?
И много еще мы говорили с ней. Она мне рассказала чуть не всю свою жизнь и с жадностью слушала мои рассказы. Всё требовала, чтоб я всего более рассказывал ей про Наташу и про Алешу. Было уже двенадцать часов, когда князь подошел ко мне и дал знать, что пора откланиваться. Я простился. Катя горячо пожала мне руку и выразительно на меня взглянула. Графиня просила меня бывать; мы вышли вместе с князем.
Не могу удержаться от странного и, может быть, совершенно не идущего к делу замечания. Из трехчасового моего разговора с Катей я вынес, между прочим, какое-то странное, но вместе с тем глубокое убеждение, что она до того еще вполне ребенок, что совершенно не знает всей тайны отношений мужчины и женщины. Это придавало необыкновенную комичность некоторым ее рассуждениям и вообще серьезному тону, с которым она говорила о многих очень важных вещах...


Глава X

-- А знаете ли что, -- сказал мне князь, садясь вместе со мною в коляску, -- что если б нам теперь поужинать, а? Как вы думаете?
-- Право, не знаю, князь, -- отвечал я, колеблясь, -- я никогда не ужинаю...
-- Ну, разумеется, и поговорим за ужином, -- прибавил он, пристально и хитро смотря мне прямо в глаза.
Как было не понять! "Он хочет высказаться, -- подумал я, -- а мне ведь того и надо". Я согласился.
-- Дело в шляпе. В Большую Морскую, к Б.
-- В ресторан? -- спросил я с некоторым замешательством.
-- Да. А что ж? Я ведь редко ужинаю дома. Неужели ж вы мне не позволите пригласить вас?
-- Но я вам сказал уже, что я никогда не
страница 140
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные