Ведь так!
-- Я знаю, что вы и пожертвовали собой.
-- Да, пожертвовала, а потом как он начал приезжать ко мне и всё больше и больше меня любить, так я стала задумываться про себя и всё думаю: пожертвовать или нет? Ведь это очень худо, не правда ли?
-- Это естественно, -- отвечал я, -- так должно быть... и вы не виноваты.
-- Не думаю; это вы потому говорите, что очень добры. А я так думаю, что у меня сердце не совсем чистое. Если б было чистое сердце, я бы знала, как решить. Но оставим это! Потом я узнала побольше об их отношениях от князя, от maman, от самого Алеши и догадалась, что они не ровня; вы вот теперь подтвердили. Я и задумалась еще больше: как же теперь? Ведь если они будут несчастливы, так ведь им лучше разойтись; а потом и положила: расспросить вас подробнее обо всем и поехать самой к Наташе, а уж с ней и решить всё дело.
-- Но как же решить-то, вот вопрос?
-- Я так и скажу ей: "Ведь вы его любите больше всего, а потому и счастье его должны любить больше своего; следственно, должны с ним расстаться".
-- Да, но каково же ей будет это слышать? А если она согласится с вами, то в силах ли она будет это сделать?
-- Вот об этом-то я и думаю день и ночь и... и...
И она вдруг заплакала.
-- Вы не поверите, как мне жалко Наташу, -- прошептала она дрожавшими от слез губками.
Нечего было тут прибавлять. Я молчал, и мне самому хотелось заплакать, смотря на нее, так, от любви какой-то. Что за милый был это ребенок! Я уж не спрашивал ее, почему она считает себя способною сделать счастье Алеши.
-- Вы ведь любите музыку? -- спросила она, несколько успокоившись, еще задумчивая от недавних слез.
-- Люблю, -- отвечал я с некоторым удивлением.
-- Если б было время, я бы вам сыграла Третий концерт Бетховена. Я его теперь играю. Там все эти чувства... точно так же, как я теперь чувствую. Так мне кажется. Но это в другой раз; а теперь надо говорить.
Начались у нас переговоры о том, как ей видеться с Наташей и как это всё устроить. Она объявила мне, что за ней присматривают, хотя мачеха ее добрая и любит ее, но ни за что не позволит ей познакомиться с Натальей Николаевной; а потому она и решилась на хитрость. Поутру она иногда ездит гулять, почти всегда с графиней. Иногда же графиня не ездит с нею, а отпускает ее одну с француженкой, которая теперь больна. Бывает же это, когда у графини болит голова; а потому и ждать надо, когда у ней заболит голова. А до этого она уговорит свою француженку (что-то вроде компаньонки, старушка), потому что француженка очень добра. В результате выходило, что никак нельзя было определить заранее дня, назначенного для визита к Наташе.
-- С Наташей вы познакомитесь и не будете раскаиваться, -- сказал я. -- Она вас сама очень хочет узнать, и это нужно хоть для того только, чтоб ей знать, кому она передает Алешу. О деле же этом не тоскуйте очень. Время и без ваших забот решит. Ведь вы едете в деревню?
-- Да, скоро, может быть через месяц, -- отвечала она, -- и я знаю, что на этом настаивает князь.
-- Как вы думаете, поедет с вами Алеша?
-- Вот и я об этом думала! -- проговорила она, пристально смотря на меня. -- Ведь он поедет.
-- Поедет.
-- Боже мой, что из этого всего выйдет -- не знаю. Послушайте, Иван Петрович. Я вам обо всем буду писать, буду часто писать и много. Уж я теперь пошла вас мучить. Вы часто будете к нам приходить?
-- Не знаю, Катерина Федоровна: это зависит от обстоятельств. Может быть, и совсем не буду ходить.
-- Почему
страница 139
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные