Разве у тебя сегодня званый вечер? -- вскричал я наконец с беспокойством.
-- Нет, ты один, -- отвечал он торжественно.
-- Да что же это (я указал на закуски), ведь тут можно накормить целый полк?
-- И напоить -- главное забыл: напоить! -- прибавил Маслобоев.
-- И это всё для одного меня?
-- И для Александры Семеновны. Всё это ей угодно было так сочинить.
-- Ну, вот уж! Я так и знала! -- воскликнула, закрасневшись, Александра Семеновна, но нисколько не потеряв своего довольного вида. -- Гостя прилично принять нельзя: тотчас я виновата!
-- С самого утра, можешь себе представить, с самого утра, только что узнала, что ты придешь на вечер, захлопотала; в муках была...
-- И тут солгал! Вовсе не с самого утра, а со вчерашнего вечера. Ты вчера вечером, как пришел, так и сказал мне, что они в гости на целый вечер придут...
-- Это вы ослышались-с.
-- Вовсе не ослышалась, а так было. Я никогда не лгу. А почему ж гостя не встретить? Живем-живем, никто-то к нам не ходит, а всё-то у нас есть. Пусть же хорошие люди видят, что и мы умеем, как люди, жить.
-- И, главное, узнают, какая вы великолепная хозяйка и распорядительница, -- прибавил Маслобоев. -- Представь, дружище, я-то, я-то за что тут попался. Рубашку голландскую на меня напялили, запонки натыкали, туфли, халат китайский, волосы расчесала мне сама и распомадила: бергамот-с; духами какими-то попрыскать хотела: крем-брюле, да уж тут я не вытерпел, восстал, супружескую власть показал...
-- Вовсе не бергамот, а самая лучшая французская помада, из фарфоровой расписной баночки! -- подхватила, вся вспыхнув, Александра Семеновна. -- Посудите сами, Иван Петрович, ни в театр, ни танцевать никуда не пускает, только платья дарит, а что мне в платье-то? Наряжусь да и хожу одна по комнате. Намедни упросила, совсем уж было собрались в театр; только что отвернулась брошку прицепить, а он к шкапику: одну, другую, да и накатился. Так и остались. Никто-то, никто-то, никто-то не ходит к нам в гости; а только по утрам, по делам какие-то люди ходят; меня и прогонят. А между тем и самовары, и сервиз есть, и чашки хорошие -- всё это есть, всё дареное. И съестное-то нам носят, почти одно вино покупаем да какую-нибудь помаду, да вот там закуски, -- пастет, окорока да конфеты для вас купили... Хоть бы посмотрел кто, как мы живем! Целый год думала: вот придет гость, настоящий гость, мы всё это и покажем, и угостим: и люди похвалят, и самим любо будет; а что его, дурака, напомадила, так он и не стоит того; ему бы всё в грязном ходить. Вон какой халат на нем: подарили, да стоит ли он такого халата? Ему бы только нализаться прежде всего. Вот увидите, что он вас будет прежде чаю водкой просить.
-- А что! Ведь и вправду дело: выпьем-ка, Ваня, золотую и серебряную, а потом, с освеженной душой и к другим напиткам приступим.
-- Ну, так я и знала!
-- Не беспокойтесь, Сашенька, и чайку выпьем, с коньячком, за ваше здоровье-с.
-- Ну, так и есть! -- вскричала она, всплеснув руками. -- Чай ханский, по шести целковых, третьего дня купец подарил, а он его с коньяком хочет пить. Не слушайте, Иван Петрович, вот я вам сейчас налью... увидите, сами увидите, какой чай!
И она захлопотала у самовара.
Было понятно, что рассчитывали меня продержать весь вечер. Александра Семеновна целый год ожидала гостя и теперь готовилась отвести на мне душу. Всё это было не в моих расчетах.
-- Послушай, Маслобоев, -- сказал я, усаживаясь, -- ведь я к тебе вовсе не в гости; я по делам; ты
страница 123
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные