-- вскричала она, испуганная.
-- Постой, я вам всё улажу... -- и я вышел в кухню под предлогом попросить Мавру обтереть одну очень загрязнившуюся мою калошу.
-- Осторожнее, Ваня! -- закричала она мне вслед. Только что я вошел к Мавре, Алеша так и бросился ко мне, точно меня ждал:
-- Иван Петрович, голубчик, что мне делать? Посоветуйте мне: я еще вчера дал слово быть сегодня, именно теперь, у Кати. Не могу же я манкировать! Я люблю Наташу как не знаю что, готов просто в огонь, но, согласитесь сами, там совсем бросить, ведь это нельзя...
-- Ну что ж, поезжайте...
-- Да как же Наташа-то? Ведь я огорчу ее, Иван Петрович, выручите как-нибудь...
-- По-моему, лучше поезжайте. Вы знаете, как она вас любит; ей всё будет казаться, что вам с ней скучно и что вы с ней сидите насильно. Непринужденнее лучше. Впрочем, пойдемте, я вам помогу.
-- Голубчик, Иван Петрович! Какой вы добрый! Мы вошли; через минуту я сказал ему:
-- А я видел сейчас вашего отца.
-- Где? -- вскричал он, испуганный.
-- На улице, случайно. Он остановился со мной на минуту, опять просил быть знакомым. Спрашивал об вас: не знаю ли я, где теперь вы? Ему очень надо было вас видеть, что-то сказать вам.
-- Ах, Алеша, съезди, покажись ему, -- подхватила Наташа, понявшая, к чему я клоню.
-- Но... где ж я его теперь встречу? Он дома?
-- Нет, помнится, он сказал, что он у графини будет.
-- Ну, так как же... -- наивно произнес Алеша, печально смотря на Наташу.
-- Ах, Алеша, так что же! -- сказала она. -- Неужели ж ты вправду хочешь оставить это знакомство, чтоб меня успокоить. Ведь это по-детски. Во-первых, это невозможно, а во-вторых, ты просто будешь неблагороден перед Катей. Вы друзья; разве можно так грубо разрывать связи. Наконец, ты меня просто обижаешь, коли думаешь, что я так тебя ревную. Поезжай, немедленно поезжай, я прошу тебя! Да и отец твой успокоится.
-- Наташа, ты ангел, а я твоего пальчика не стою! -- вскричал Алеша с восторгом и с раскаянием. -- Ты так добра, а я... я... ну узнай же! Я сейчас же просил, там, в кухне, Ивана Петровича, чтоб он помог мне уехать от тебя. Он это и выдумал. Но не суди меня, ангел Наташа! Я не совсем виноват, потому что люблю тебя в тысячу раз больше всего на свете и потому выдумал новую мысль: открыться во всем Кате и немедленно рассказать ей всё наше теперешнее положение и всё, что вчера было. Она что-нибудь выдумает для нашего спасения, она нам всею душою предана...
-- Ну и ступай, -- отвечала Наташа, улыбаясь, -- и вот что, друг мой, я сама хотела бы очень познакомиться с Катей. Как бы это устроить?
Восторгу Алеши не было пределов. Он тотчас же пустился в предположения, как познакомиться. По его выходило очень легко: Катя выдумает. Он развивал свою идею с жаром, горячо. Сегодня же обещался и ответ принести, через два же часа, и вечер просидеть у Наташи.
-- Вправду приедешь? -- спросила Наташа, отпуская его.
-- Неужели ты сомневаешься? Прощай, Наташа, прощай, возлюбленная ты моя, -- вечная моя возлюбленная! Прощай, Ваня! Ах, боже мой, я вас нечаянно назвал Ваней; послушайте, Иван Петрович, я вас люблю -- зачем мы не на ты. Будем на ты.
-- Будем на ты.
-- Слава богу! Ведь мне это сто раз в голову приходило. Да я всё как-то не смел вам сказать. Вот и теперь вы говорю. А ведь это очень трудно ты говорить. Это, кажется, где-то у Толстого хорошо выведено: двое дали друг другу слово говорить ты, да и никак не могут и всё избегают такие фразы, в которых местоимения.
страница 121
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные