два.
Нелли как будто не хотелось рассказывать, об чем они говорили. Я не расспрашивал, надеясь узнать всё от Маслобоева. Мне показалось только, что Маслобоев нарочно заходил без меня, чтоб застать Нелли одну. "Для чего ему это?" -- подумал я.
Она показала мне три конфетки, которые он ей дал. Это были леденцы в зеленых и красных бумажках, прескверные и, вероятно, купленные в овощной лавочке. Нелли засмеялась, показывая мне их.
-- Что ж ты их не ела? -- спросил я.
-- Не хочу, -- отвечала она серьезно, нахмурив брови. -- Я и не брала у него; он сам на диване оставил...
В этот день мне предстояло много ходьбы. Я стал прощаться с Нелли.
-- Скучно тебе одной? -- спросил я ее, уходя.
-- И скучно и не скучно. Скучно потому, что вас долго нет.
И она с такою любовью взглянула на меня, сказав это. Всё это утро она смотрела на меня таким же нежным взглядом и казалась такою веселенькою, такою ласковою, и в то же время что-то стыдливое, даже робкое было в ней, как будто она боялась чем-нибудь досадить мне, потерять мою привязанность и... и слишком высказаться, точно стыдясь этого.
-- А чем же не скучно-то? Ведь ты сказала, что тебе "и скучно и не скучно"? -- спросил я, невольно улыбаясь ей, так становилась она мне мила и дорога.
-- Уж я сама знаю чем, -- отвечала она, усмехнувшись, и чего-то опять застыдилась. Мы говорили на пороге, у растворенной двери. Нелли стояла передо мной, потупив глазки, одной рукой схватившись за мое плечо, а другою пощипывая мне рукав сюртука.
-- Что ж это, секрет? -- спросил я.
-- Нет... ничего... я -- я вашу книжку без вас читать начала, -- проговорила она вполголоса и, подняв на меня нежный, проницающий взгляд, вся закраснелась.
-- А, вот как! Что ж, нравится тебе? -- я был в замешательстве автора, которого похвалили в глаза, но я бы бог знает что дал, если б мог в эту минуту поцеловать ее. Но как-то нельзя было поцеловать. Нелли помолчала.
-- Зачем, зачем он умер? -- спросила она с видом глубочайшей грусти, мельком взглянув на меня и вдруг опять опустив глаза,
-- Кто это?
-- Да вот этот, молодой, в чахотке... в книжке-то?
-- Что ж делать, так надо было, Нелли.
-- Совсем не надо, -- отвечала она почти шепотом, но как-то вдруг, отрывисто, чуть не сердито, надув губки и еще упорнее уставившись глазами в пол.
Прошла еще минута.
-- А она... ну, вот и они-то... девушка и старичок, -- шептала она, продолжая как-то усиленнее пощипывать меня за рукав, -- что ж, они будут жить вместе? И не будут бедные?
-- Нет, Нелли, она уедет далеко; выйдет замуж за помещика, а он один останется, -- отвечал я с крайним сожалением, действительно сожалея, что не могу ей сказать чего-нибудь утешительнее.
-- Ну, вот... Вот! Вот как это! У, какие!.. Я и читать теперь не хочу!
И она сердито оттолкнула мою руку, быстро отвернулась от меня, ушла к столу и стала лицом к углу, глазами в землю. Она вся покраснела и неровно дышала, точно от какого-то ужасного огорчения.
-- Полно, Нелли, ты рассердилась! -- начал я, подходя к ней, -- ведь это всё неправда, что написано, -- выдумка; ну, чего ж тут сердиться! Чувствительная ты девочка!
-- Я не сержусь, -- проговорила она робко, подняв на меня такой светлый, такой любящий взгляд; потом вдруг схватила мою руку, прижала к моей груди лицо и отчего-то заплакала.
Но в ту же минуту и засмеялась, -- и плакала и смеялась -- всё вместе. Мне тоже было и смешно и как-то... сладко. Но она ни за что не хотела поднять ко мне
страница 118
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные