он. А он, право, право, не виноват! -- воскликнул Алеша, одушевляясь. -- И с тем ли он приезжал сюда! Того ли ожидал!
Но, видя, что Наташа смотрит на него с тоской и упреком, тотчас оробел.
-- Ну не буду, не буду, прости меня, -- сказал он. -- Я всему причиною!
-- Да, Алеша, -- продолжала она с тяжким чувством. -- Теперь он прошел между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь. Ты всегда в меня верил больше, чем во всех; теперь же он влил в твое сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину твоего сердца. Черная кошка пробежала между нами.
-- Не говори так, Наташа. Зачем ты говоришь: "черная кошка"?-- Он огорчился выражением.
-- Он фальшивою добротою, ложным великодушием привлек тебя к себе, -- продолжала Наташа, -- и теперь всё больше и больше будет восстановлять тебя против меня.
-- Клянусь тебе, что нет! -- вскричал Алеша еще с большим жаром. -- Он был раздражен, когда сказал, что "поторопились", -- ты увидишь сама, завтра же, на днях, он спохватится, и если он до того рассердился, что в самом деле не захочет нашего брака, то я, клянусь тебе, его не послушаюсь. У меня, может быть, достанет на это силы... И знаешь, кто нам поможет, -- вскричал он вдруг с восторгом от своей идеи, -- Катя нам поможет! И ты увидишь, ты увидишь, что за прекрасное это созданье! Ты увидишь, хочет ли она быть твоей соперницей и разлучить нас! И как ты несправедлива была давеча, когда говорила, что я из таких, которые могут разлюбить на другой день после свадьбы! Как это мне горько было слышать! Нет, я не такой, и если я часто ездил к Кате...
-- Полно, Алеша, будь у ней, когда хочешь. Я не про то давеча говорила. Ты не понял всего. Будь счастлив с кем хочешь. Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать...
Вошла Мавра.
-- Что ж, подавать чай, что ли? Шутка ли, два часа самовар кипит; одиннадцать часов.
Она спросила грубо и сердито; видно было, что она очень не в духе и сердилась на Наташу. Дело в том, что она все эти дни, со вторника, была в таком восторге, что ее барышня (которую она очень любила) выходит замуж, что уже успела разгласить это по всему дому, в околодке, в лавочке, дворнику. Она хвалилась и с торжеством рассказывала, что князь важный человек, генерал и ужасно богатый, сам приезжал просить согласия ее барышни, и она, Мавра, собственными ушами это слышала, и вдруг, теперь, всё пошло прахом. Князь уехал рассерженный, и чаю не подавали, и, уж разумеется, всему виновата барышня. Мавра слышала, как она говорила с ним непочтительно.
-- Что ж... подай, -- отвечала Наташа.
-- Ну, а закуску-то подавать, что ли?
-- Ну, и закуску, -- Наташа смешалась.
-- Готовили, готовили! -- продолжала Мавра, -- со вчерашнего дня без ног. За вином на Невский бегала, а тут... -- И она вышла, сердито хлопнув дверью.
Наташа покраснела и как-то странно взглянула на меня. Между тем подали чай, тут же и закуску; была дичь, какая-то рыба, две бутылки превосходного вина от Елисеева. "К чему ж это все наготовили?" -- подумал я.
-- Это я, видишь, Ваня, вот какая, -- сказала Наташа, подходя к столу и конфузясь даже передо мной. -- Ведь предчувствовала, что всё это сегодня так выйдет, как вышло, а все-таки думала, что авось, может быть, и не так кончится. Алеша приедет, начнет мириться, мы помиримся; все мои подозрения окажутся несправедливыми, меня разуверят, и... на всякий случай я и приготовила закуску. Что ж, думала, мы заговоримся, засидимся...
Бедная
страница 115
Достоевский Ф.М.   Униженные и оскорбленные