нее оставалась надежда, что письмо, может быть, не у Версилова, и, в заключение, что она и в Москву ездила единственно с этою же целью и умоляла там Марью Ивановну поискать в тех бумагах, которые сохранялись у ней. О существовании Марьи Ивановны и об ее отношениях к покойному Андроникову она проведала весьма недавно, уже возвратясь в Петербург.
— Вы думаете, она не нашла у Марьи Ивановны? — спросил я, имея свою мысль.
— Если Марья Ивановна не открыла ничего даже вам, то, может быть, у ней и нет ничего.
— Значит, вы полагаете, что документ у Версилова?
— Вероятнее всего, что да. Впрочем, не знаю, все может быть, — промолвил он с видимым утомлением.
Я перестал расспрашивать, да и к чему? Все главное для меня прояснилось, несмотря на всю эту недостойную путаницу; все, чего я боялся, — подтвердилось.
— Все это как сон и бред, — сказал я в глубокой грусти к взялся за шляпу.
— Вам очень дорог этот человек? — спросил Крафт с видимым и большим участием, которое я прочел на его лице в ту минуту.
— Я так и предчувствовал, — сказал я, — что от вас все-таки не узнаю вполне. Остается одна надежда на Ахмакову. На нее-то я и надеялся. Может быть, пойду к ней, а может быть, нет.
Крафт посмотрел с некоторым недоумением.
— Прощайте, Крафт! Зачем лезть к людям, которые вас не хотят? Не лучше ли все порвать, — а?
— А потом куда? — спросил он как-то сурово и смотря в землю.
— К себе, к себе! Все порвать и уйти к себе!
— В Америку?
— В Америку! К себе, к одному себе! Вот в чем вся «моя идея», Крафт! — сказал я восторженно.
Он как-то любопытно посмотрел на меня.
— А у вас есть это место: «к себе»?
— Есть. До свиданья, Крафт; благодарю вас и жалею, что вас утрудил! Я бы, на вашем месте, когда у самого такая Россия в голове, всех бы к черту отправлял: убирайтесь, интригуйте, грызитесь про себя — мне какое дело!
— Посидите еще, — сказал он вдруг, уже проводив меня до входной двери.
Я немного удивился, воротился и опять сел. Крафт сел напротив. Мы обменялись какими-то улыбками, все это я как теперь вижу. Очень помню, что мне было как-то удивительно на него.
— Мне в вас нравится, Крафт, то, что вы — такой вежливый человек, — сказал я вдруг.
— Да?
— Я потому, что сам редко умею быть вежливым, хоть и хочу уметь… А что ж, может, и лучше, что оскорбляют люди: по крайней мере избавляют от несчастия любить их.
— Какой вы час во дню больше любите? — спросил он, очевидно меня не слушая.
— Час? Не знаю. Я закат не люблю.
— Да? — произнес он с каким-то особенным любопытством, но тотчас опять задумался.
— Вы куда-то опять уезжаете?
— Да… уезжаю.
— Скоро?
— Скоро.
— Неужели, чтоб доехать до Вильно, револьвер нужен? — спросил я вовсе без малейшей задней мысли: и мысли даже не было! Так спросил, потому что мелькнул револьвер, а я тяготился, о чем говорить.
Он обернулся и посмотрел на револьвер пристально.
— Нет, это я так, по привычке.
— Если б у меня был револьвер, я бы прятал его куда-нибудь под замок. Знаете, ей-богу, соблазнительно! Я, может быть, и не верю в эпидемию самоубийств, но если торчит вот это перед глазами — право, есть минуты, что и соблазнит.
— Не говорите об этом, — сказал он и вдруг встал со стула.
— Я не про себя, — прибавил я, тоже вставая, — я не употреблю. Мне хоть три жизни дайте — мне и тех будет мало.
— Живите больше, — как бы вырвалось у него. Он рассеянно улыбнулся и, странно, прямо пошел в переднюю, точно выводя меня сам, разумеется не замечая, что делает.
— Желаю вам всякой удачи,
страница 40
Достоевский Ф.М.   Подросток