недоразумению». С этой запиской она и прибыла в участок, и просьба его была уважена.

III

Затем продолжаю о главном.
Татьяна Павловна, подхватив меня, посадила на извозчика и привезла к себе, немедленно приказала самовар и сама отмыла и отчистила меня у себя в кухне. В кухне же громко сказала мне, что в половине двенадцатого к ней будет сама Катерина Николаевна — как еще давеча они условились обе — для свидания со мной. Вот тут-то и услышала Марья. Через несколько минут она подала самовар, а еще через две минуты, когда Татьяна Павловна вдруг ее кликнула, она не отозвалась: оказалось, что она зачем-то вышла. Это я прошу очень заметить читателя; было же тогда, я полагаю, без четверти десять часов. Хоть Татьяна Павловна и рассердилась на ее исчезновение без спросу, но подумала лишь, что она вышла в лавочку, и тут же пока забыла об этом. Да и не до того нам было; мы говорили без умолку, потому что было о чем, так что я, например, на исчезновение Марьи совсем почти и не обратил внимания; прошу читателя и это запомнить.
Само собою, я был как в чаду; я излагал свои чувства, а главное — мы ждали Катерину Николаевну, и мысль, что через час я с нею наконец встречусь, и еще в такое решительное мгновение в моей жизни, приводила меня в трепет и дрожь. Наконец, когда я выпил две чашки, Татьяна Павловна вдруг встала, взяла со стола ножницы и сказала:
— Подавай карман, надо вынуть письмо — не при ней же взрезывать!
— Да! — воскликнул я и расстегнул сюртук.
— Что это у тебя тут напутано? Кто зашивал?
— Сам, сам, Татьяна Павловна.
— Ну и видно, что сам. Ну, вот оно… Письмо вынули; старый пакет был тот же самый, а в нем торчала пустая бумажка.
— Это — что ж?.. — воскликнула Татьяна Павловна, перевертывая ее. — Что с тобой?
Но я стоял уже без языка, бледный… и вдруг в бессилии опустился на стул; право, со мной чуть не случился обморок.
— Да что тут еще! — завопила Татьяна Павловна. — Где ж твоя записка?
— Ламберт! — вскочил я вдруг, догадавшись и ударив себя по лбу.
Торопясь и задыхаясь, я ей все объяснил — и ночь у Ламберта, и наш тогдашний заговор; впрочем, я ей еще вчера признался об этом заговоре.
— Украли! Украли! — кричал я, топоча по полу и схватив себя за волосы.
— Беда! — решила вдруг Татьяна Павловна, поняв, в чем дело. — Который час?
Было около одиннадцати.
— Эх, нету Марьи!.. Марья, Марья!
— Что вам, барыня? — вдруг отозвалась Марья из кухни.
— Ты здесь? Да что ж теперь делать! Полечу я к ней… Эх ты, рохля, рохля!
— А я — к Ламберту! — завопил я, — и задушу его, если надо!
— Барыня! — пропищала вдруг из кухни Марья, — тут какая-то вас очень спрашивает…
Но она еще не успела договорить, как «какая-то» стремительно, с криком и воплем ворвалась сама из кухни. Это была Альфонсинка. Не стану описывать сцены в полной подробности; сцена была — обман и подделка, но должно заметить, что сыграла ее Альфонсинка великолепно. С плачем раскаяния и с неистовыми жестами она затрещала (по-французски, разумеется), что письмо она тогда взрезала сама, что оно теперь у Ламберта и что Ламберт вместе с «этим разбойником», cet homme noir, [175] хотят зазвать Madame la generale [176] и застрелить ее, сейчас, через час… что она узнала все это от них и что вдруг ужасно испугалась, потому что у них увидела пистолет, le pistolet, и теперь бросилась сюда к нам, чтоб мы шли, спасли, предупредили… Cet homme noir… [177] Одним словом, все это было чрезвычайно правдоподобно, даже самая глупость некоторых Альфонсинкиных разъяснений
страница 317
Достоевский Ф.М.   Подросток