неоплатного долга интеллигенции (или, используя выражение Достоевского, "citoyens du monde civilisé") народу, Михайловский советует писателю обратить внимание не на печальные исключения, а на общий характер citoyen'ства -"характер, достойный его кисти по своим глубоко трагическим моментам". Рассуждая далее о науке, прогрессе, социальных реформах (которые предпочтительнее политических), Михайловский полемизирует с теорией "народной правды", изложенной Достоевским в "Бесах" и "Власе" и якобы противоположной, с точки зрения писателя, социалистическим идеям: "Если бы вы не играли словом "бог" и ближе познакомились с позоримым вами социализмом, вы убедились бы, что он совпадает с некоторыми по крайней мере элементами народной русской правды".[570] Михайловский заканчивает статью обращением к писателю: "В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространенного и менее всякого другого знающего границы добра и зла. Свиньи, одолеваемые этим бесом, не бросятся, конечно, со скалы в море, нет, они будут похитрее ваших любимых героев. Если бы вы их заметили, они составили бы украшение вашего романа. Вы не за тех бесов ухватились. Бес служения народу - пусть он будет действительно бес, изгнанный из больного тела России, -- жаждет в той или другой форме искупления, в этом именно его суть. Обойдите его лучше совсем, если вам бросаются в глаза только патологические его формы. Рисуйте действительно нераскаянных грешников, рисуйте фанатиков собственной персоны, фанатиков мысли для мысли, свободы для свободы, богатства для богатства. Это ведь тоже citoyens du monde civilisé, но citoyen'ы, отрицающие свой долг народу или не додумавшиеся до него".[571]
В статьях Ткачева и Михайловского нашла наиболее полное отражение отрицательная реакция тогдашней передовой русской демократической общественности (в первую очередь молодого поколения) на роман Достоевского. И. П. Белоконский, вспоминая атмосферу тех лет, передает свое и общее впечатление от романа: "Я был яркий последователь Писарева, а потому "костил" на чем свет стоит и Пушкина как "аристократического писателя", гр. Л. Н. Толстого, который печатал свои произведения в катковском "Русском вестнике", а Достоевского еще и как "ренегата", написавшего "Бесов"".[572] В. В. Тимофеева-Починковская пишет, также отражая общее мнение молодежи, что "новый роман Достоевского казался нам тогда уродливой карикатурой, кошмаром мистических экстазов и психопатии...".[573]
Благоприятные отзывы современников о "Бесах" встречаются несравненно реже отрицательных. Отметим реплику Е. Д. Поленовой в письме от 12 июля 1872 г. к В. Д. Поленову: "Какая сильная по реальности вещь, что ж ты мне раньше не сказал, что оно так хорошо",[574] а также письма к Достоевскому П. А. Висковатова от 6 марта 1871 г.,[575] А. У. Порецкого от 6 июня 1871 г.[576]
После 1873 г. полемика вокруг "Бесов" заметно угасает. Меняется и тон критики. Близкий к славянофильству О. Ф. Миллер вслед за другими находит, что в "Бесах" Достоевский "окончательно попадает не на свою дорогу", обратившись "к тому роду явлений, которые вызвали в нашей литературе типы вроде Базарова, Марка Волохова и др.". Писатель посмотрел на них не "со своей характеристической точки зрения", а глазами других, так как "стал испытывать в это время влияние особого литературного круга, относящегося к этим явлениям слишком односторонне".[577] Миллер первый отметил, что в сне Раскольникова на каторге заключен зародыш романа "Бесы": "В конце концов только повторяется
страница 478