разговора о том, что они жених и невеста, Верочка радовалась близкому освобождению; на третий день уже вдвое несноснее прежнего стал казаться ей "подвал", как она выражалась, на четвертый день она уж поплакала, чего очень не любила, но поплакала немножко, на пятый побольше, на шестой уже не плакала, а только не могла заснуть от тоски.

Лопухов посмотрел, - когда произнес монолог "гм, гм", - посмотрел в другой раз, и произнес монолог "гм, гм! Да! гм!" Первым монологом он предположил что-то, только что именно предположил, сам не знал, а во втором монологе объяснил себе, какое именно в первом сделал предположение. "Не годится, показавши волю, оставлять человека в неволе", и после этого думал два часа: полтора часа по дороге от Семеновского моста на Выборгскую и полчаса на своей кушетке; первую четверть часа думал, не нахмуривая лба, остальные час и три четверти думал, нахмуривая лоб, по прошествии же двух часов ударил себя по лбу и, сказавши "хуже гоголевского почтмейстера, телятина!", {50} - посмотрел на часы. - "10, еще можно" - и пошел с квартиры.

Первую четверть часа, не хмуря лба, он думал так: "все это вздор, зачем нужно кончать курс? И без диплома не пропаду, - да и не нужно его. Уроками, переводами достану не меньше, - пожалуй, больше, чем получал бы от своего докторства. Пустяки".

Стало быть, тут нечего было хмурить лба, - сказать правду; задача оказалась не головоломна отчасти и потому, что еще с прошлого урока предчувствовалось ему нечто вроде такого размышления. Это он понял теперь. А если бы ему напомнить размышление, начинавшееся на тему "жертва" и кончавшееся мыслями о нарядах, то можно бы его уличить, что предчувствовалось уж и с той самой поры нечто вроде этого обстоятельства, потому что иначе незачем было бы и являться тогда в нем мысли: "отказываюсь от ученой карьеры". Тогда ему представлялось, что не отказывается, а инстинкт уже говорил: "откажешься, отсрочки не будет". И если бы уличить Лопухова, как практического мыслителя, в тогдашней его неосновательности "не отказываюсь", он восторжествовал бы, как теоретик, и сказал бы: "вот вам новый пример, как эгоизм управляет нашими мыслями! - ведь я должен бы был видеть, но не видел, потому что хотелось видеть не то - и нашими поступками, потому что зачем же заставил девушку сидеть в подвале лишнюю неделю, когда следовало предвидеть и все устроить тогда же!"

Но ничего этого не вспомнилось и не подумалось ему, потому что надобно было нахмурить лоб и, нахмурив его, думать час и три четверти над словами: "кто повенчает?" - и все был один ответ: "никто не повенчает!" И вдруг вместо "никто не повенчает" - явилась у него в голове фамилия "Мерцалов"; тогда он ударил себя по лбу и выбранил справедливо: как было с самого же начала не вспомнить о Мецалове? А отчасти и несправедливо: ведь не привычно было думать о Мерцалове, как о человеке венчающем.

В Медицинской академии есть много людей всяких сортов, есть, между прочим, и семинаристы: они имеют знакомства в Духовной академии, - через них были в ней знакомства и у Лопухова. Один из знакомых ему студентов Духовной академии, - не близкий, но хороший знакомый, - кончил курс год тому назад и был священником в каком-то здании с бесконечными коридорами на Васильевском острове {51}. Вот к нему-то и отправился Лопухов, и по экстренности случая и позднему времени, даже на извозчике.

Мерцалов, сидевший дома один, читал какое-то новое сочинение, - то ли Людовика XIV, то ли кого другого из той же династии {52}.

- Вот какое
страница 70
Чернышевский Н.Г.   Что делать