довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты говоришь: "не хочу жить на твой счет", а я тебя хвалю за это. Кто же так говорит, Верочка?

- Смешные, так смешные, мой миленький, - что нам за дело? Мы станем жить по-своему, как нам лучше. Как же мы будем жить еще, мой миленький?

- Вера Павловна, я вам предложил свои мысли об одной стороне нашей жизни, - вы изволили совершенно ниспровергнуть их вашим планом, назвали меня тираном, поработителем, - извольте же придумывать сами, как будут устроены другие стороны наших отношений! Я считаю напрасным предлагать свои соображения, чтоб они были точно так же изломаны вами. Друг мой, Верочка, да ты сама скажи, как ты думаешь жить; наверное мне останется только сказать: моя милая! как она умно думает обо всем!

- Это чтоб вы изволите говорить комплименты? Вы хотите быть любезным? Но я слишком хорошо знаю: льстят затем, чтобы господствовать под видом покорности. Прошу вас вперед говорить проще! Милый мой, ты захвалишь меня! Мне стыдно, мой милый, - нет, не хвали меня, чтоб я не стала слишком горда.

- Хорошо, Вера Павловна, я начну говорить вам грубости, если вам это приятнее. В вашей натуре, Вера Павловна, так мало женственности, что, вероятно, вы выскажете совершенно мужские мысли.

- Ах, мой милый, скажи: что это значит эта "женственность"? Я понимаю, что женщина говорит контральтом, мужчина - баритоном, так что ж из этого? стоит ли толковать из-за того, чтоб мы говорили контральтом? Стоит ли упрашивать нас об этом? зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это глупость, мой милый?

- Глупость, Верочка, и очень большая пошлость.

- Так я, мой милый, уж и не буду заботиться о женственности; извольте, Дмитрий Сергеич, я буду говорить вам совершенно мужские мысли о том, как мы будем жить. Мы будем друзьями. Только я хочу быть первым твоим другом. Ах, я еще тебе не говорила, как я ненавижу этого твоего милого Кирсанова!

- Не следует, Верочка: он очень хороший человек.

- А я его ненавижу. Я запрещу тебе видеться с ним.

- Прекрасное начало. Так запугана моим деспотизмом, что хочет сделать мужа куклою. И как же нам с ним не видеться, когда мы живем вместе?

- Да, и все сидите обнявшись

- Конечно. За чаем и за обедом. Только руки заняты, трудно обняться-то.

- И целые дин неразлучны.

- Вероятно. Он с своею комнатою, я - с своею, почти неразлучны.

- А если так, почему ж тебе и не перестать с ним видеться вовсе?

- Да ведь мы дружны, иногда хочется поговорить, и говорим, пока не в тягость друг другу.

- Все сидят вместе, обнимаются и ссорятся, обнимаются и ссорятся. Ненавижу его.

- Да с чего ты это взяла, Верочка? Ссориться мы ни разу не ссорились. Живем почти врознь, дружны, это правда, но что ж из этого?

- Ах, мой милый, как я тебя обманула, как я тебя славно обманула! Ты не хотел мне сказать, как мы с тобой будем жить, а сам все рассказал! Как я тебя обманула! Слушай же, как мы будем жить, - по твоим же рассказам. Во-первых, у нас будут две комнаты, твоя и моя, и третья, в которой мы будем пить чай, обедать, принимать гостей, которые бывают у нас обоих, а не у тебя одного, не у меня одной. Во-вторых, я в твою комнату не смею входить, чтоб не надоедать тебе; ведь Кирсанов не смеет, - потому-то вы и не ссоритесь. Ты в мою также. Это второе. Теперь третье, - ах, мой милый, я и забыла спросить об этом: Кирсанов вмешивается в твои дела или ты в его? Вы имеете право спрашивать друг друга о чем-нибудь?

- Э, да ведь
страница 64
Чернышевский Н.Г.   Что делать