а в похвальном смысле, - нет никакого сомнения: иначе, за что ж бы его и уважать и делать хорошим знакомым? Неужели с дураками знакомиться? Конечно, следует и с дураками, когда от них можно попользоваться. Но у Дмитрия Сергеича пока еще нет ничего; стало быть, с ним можно водить дружбу только за его достоинства, то есть за ум, то есть за основательность, расчетливость, умение вести свои дела. А если у всякого человека черт знает что на уме, то у такого умного человека и подавно. Стало быть, за Дмитрием Сергеичем надобно смотреть да смотреть. Марья Алексевна и смотрела очень прилежно. Но все наблюдения только подтверждали основательность и благонамеренность Дмитрия Сергеича. Например, по чему сейчас можно заметить амурные шашни? По заглядыванию за корсет. Вот Верочка играет, Дмитрий Сергеич стоит и слушает, а Марья Алексевна смотрит, не запускает ли он глаз за корсет, - нет, и не думает запускать! или иной раз вовсе не глядит на Верочку, а так куда-нибудь глядит, куда случится, или иной раз глядит на нее, так просто в лицо ей глядит, да так бесчувственно, что сейчас видно: смотрит на нее только из учтивости, а сам думает о невестином приданом, - глаза у него не разгораются, как у Михаила Иваныча. Опять, в чем еще замечаются амурные дела? - в любовных словах: никаких любовных слов не слышно; да и говорят-то они между собою мало, - он больше говорит с Марьей Алексевною. Или вот: стал он приносить книги Верочке. Раз Верочка ушла к подруге, и Михаил Иваныч тут сидел. Вот, Марья Алексевна взяла книги, принесла Михаилу Иванычу.

- Посмотрите-ко, Михаил Иваныч, французскую-то я сама почти что разобрала: "Гостиная" - значит, самоучитель светского обращения, а немецкую-то не пойму.

- Нет. Марья Алексевна, это не "Гостиная", это Destinee - судьба.

- Какая же это судьба? роман, что ли, так называется, али оракул, толкование снов?

- А вот сейчас увидим, Марья Алексевна, из самой книги. - Михаил Иваныч перевернул несколько листов. - Тут все о сериях больше говорится, Марья Алексевна, - ученая книга {35}.

- О сериях? Это хорошо; значит, как денежные обороты вести.

- Да, все об этом, Марья Алексевна.

- Ну, а немецкая-то?

Михаил Иваныч медленно прочел: "О религии, сочинение Людвига" {36} Людовика-четырнадцатого, Марья Алексевна, сочинение Людовика XIV; это был, Марья Алексевна, французский король, отец тому королю, на место которого нынешний Наполеон сел.

- Значит, о божественном?

- О божественном, Марья Алексевна.

- Это хорошо, Михаил Иваныч; то-то я и знаю, что Дмитрий Сергеич солидный молодой человек, а все-таки нужен глаз да глаз за всяким человеком!

- Конечно, у него не то на уме, Марья Алексевна, а я все-таки очень вам благодарен, Марья Алексевна, за ваше наблюдение.

- Нельзя, наблюдаю, Михаил Иваныч; такая уж обязанность матери, чтобы дочь в чистоте сохранить, и могу вам поручиться насчет Верочки. Только вот что я думаю, Михаил Иваныч: король-то французский какой был веры?

- Католик, натурально.

- Так он там не в папскую ли веру обращает?

- Не думаю, Марья Алексевна. Если бы католический архиерей писал, он, точно, стал бы обращать в папскую веру. А король не станет этим заниматься: он как мудрый правитель и политик, и просто будет внушать благочестие.

Кажется, чего еще? Марья Алексевна не могла не видеть, что Михаил Иваныч, при всем своем ограниченном уме, рассудил очень основательно; но все-таки вывела дело уже совершенно начистоту. Дня через два, через три она вдруг сказала Лопухову,
страница 44
Чернышевский Н.Г.   Что делать