условий жизни или обстоятельств он потерял волю, превратился в тряпку и, благодаря этому, сделался простым преступником … Если во всем виновата современная русская действительность, то надо было показать в яркой картине эту действительность, выделить в ней именно те жизненные элементы, которые образуют таких людей, как Иванов. Одним словом, нужно было показать органическую тесную связь между средой и человеком и средой объяснить человека … Ничего подобного нет в драме г. Чехова: его Иванов так и остается неразъясненный, так и умирает в качестве загадки, которую даже приблизительно разгадать невозможно» (В. Чуйко. Журнальное обозрение. – «Одесский листок», 1889, 24 марта, № 80).

Л. Е. Оболенский упрекал Чехова в «пробелах миросозерцания, а быть может, и общественного чувства», в отсутствии у него «синтеза», «идеального фокуса», «социологической точки зрения», которая «совершенно подчинена (по крайней мере, в Иванове) более узкой и специальной». Он заявлял, что в пьесе «автор хотел нам представить продукт того явления, которое в современной науке известно под именем „переутомления“», однако, взявши темой художественного произведения такой широкий вопрос, он ограничил «сферу своих наблюдений узким кругом фактов», отнял «у своего произведения всякую определенность, а у серьезного читателя всякую почву для суждения о мотивах своих героев», не показал «никаких определенных причин переутомления», характеризовал прошлое Иванова «очень поверхностно». По его словам, пьеса «вызвала огромное недоумение: что такое Иванов? Подлец, негодяй или хороший человек? Психопат или новый Чацкий? … Не принадлежит ли он к типу Обломовых, только под новым соусом?» («Обо всем (Критические заметки). „Иванов“, драма А. Чехова». – «Русское богатство», 1889, № 3, стр. 199, 204, 206, 207. Подпись: Созерцатель). Рецензент газеты «Крым» писал: «Трудно, собственно, решить, что он за человек этот Иванов, какого он цвета, какая его нравственная физиономия и какие требования он предъявляет к жизни? То, кажется вам, он смешон, жалок, тряпка, то он возвышается в глазах зрителей, готовых возвести его в герои и окружить его ореолом мученичества» (1889, 24 мая, № 60).

Отмечалось, что интерес драматурга сосредоточен исключительно на «психологической комбинации»: «все, что относится к … психологической драме, написано рукой блестящего мастера». Однако «определенного общественного смысла нет ни в самой пьесе, ни в фигуре ее героя», в пьесе «кроется какой-то недостаток, который мешает понять истинный смысл этой фигуры». Иванов не показан как «общественный деятель», «и мы чувствуем прямо эстетическую неудовлетворенность – фигура Иванова не законченна, не полна: целая сторона ее – сторона несомненно ей присущая и весьма важная, осталась недорисованной» (П. Перцов. Указ. соч., стр. 54–55).

Критики считали, что «центральная фигура пьесы, Иванов, так слабо охарактеризована, что слушатель не в состоянии дать себе ясного отчета в том, что такое Иванов, не может, так сказать, классифицировать его» («„Иванов“, др. Ан. Чехова (Бенефис г. Шувалова)». – «Волжский вестник», 1894, 15 декабря, № 317, отд. Театр и музыка. Подпись: Г.). Е. А. Соловьев (Андреевич) говорил, что в Иванове показана лишь «одна черта, быть может, даже черточка» – его «переутомление», и хотя это «важно для наших дней», «подкупает зрителя и возбуждает в нем несомненный интерес», но «разве одна черта, хотя бы доминирующая, составляет тип?» («Литературный кризис (По поводу современной беллетристики)». – «Научное
страница 132
Чехов А.П.   Пьесы. 1889-1891