провинции, сверстникам и сотрудникам Ивановых, ближе и понятнее та гамма нравственных страданий, через которую они добираются до самоубийства и запоя … Мы никогда не позволим себе бросить им в лицо слово „ренегат“, потому что они не изменники своим убеждениям, а глубоко несчастные люди, заслуживающие не укора, а сострадания и поддержки … Ясное дело, что гимназия, университет, школы, проекты и т. п. сами по себе не составляют тех мешков, от которых треснула спина Иванова. Но, повторяем, те общественные условия, среди которых интеллигентному русскому человеку приходится проходить науку общественной жизни, эта борьба „в одиночку“, без поддержки, без подготовки к ней, – вот то непосильное бремя, которое надрывает силы Ивановых, заставляет их безвременно гибнуть» («Литературные очерки». – «Саратовский дневник», 1889, 5 апреля, № 75. Подпись: В–ъ).

Критик С. А. Андреевский отмечал в киевской газете, что Чехов затронул своей пьесой вполне жизненный вопрос и показал современного «расшатанного» человека, «дошедшего до болезненной раздражительности», которого «довели до этого состояния самые обыденные мелочи жизни и тупая, пошлая среда…» («„Иванов“ (драма в 4-х действиях А. Чехова)». – «Киевское слово», 1889, 18 мая, № 676. Подпись: Игла).

Симферопольская газета утверждала, что «Иванов – совершенно новый тип, созданный современными условиями жизни и впервые выведенный на сцену Чеховым … Таких людей, уставших жить, надломленных и надорванных, всякий из нас знает, и в Иванове все эти особенности получили, может быть, самое яркое выражение … и в этом смысле Иванов, может быть, имеет право быть отмеченным как литературный тип» («Театр». – «Крым», 1889, 24 мая, № 60, отд. Фельетон).

Рецензент иркутской газеты также писал о типичности образа Иванова; при этом литературную его генеалогию склонен был вести от Обломова: «Произведение это – первая попытка обрисовать тип интеллигентного человека нашего времени … Иванов – представитель того разряда интеллигентных молодых людей нашего времени, которых разъедает рефлексия и, как результат ее, безверие … Сам Иванов, не умея объяснить своего состояния и страшась сближения с Гамлетом, все-таки сближает себя с ним. Это, конечно, неверно: в России Гамлетов нет или очень уж они редки, самое большее, что в ней есть – так это Чацкие, но зато в ней много Обломовых, и таким Обломовым, разбуженным на пятнадцать-двадцать лет, и представляется нам Иванов. Но теперь это уже утомленный своей непродолжительной работой, а потому и раздраженный Обломов. Многим, вероятно, непонятен Иванов с психологической точки зрения, потому что автор обрисовал только третий, последний фазис душевного состояния Иванова, фазис апатии и безверия» («Театральная хроника». – «Восточное обозрение», 1889, 12 ноября, № 46. Подпись: Д. .).

В отдельных рецензиях можно найти утверждение «безгеройности» Иванова, деформирующего воздействия обстоятельств на его личность, указания на противоречия в его духовной сфере, на его субъективную «вину». Критик А. И. Введенский одним из первых обратил внимание на эту сторону личности Иванова: «Одни считают его прямо „подлецом“; но читатель видит ясно, что это неправда. Другие смотрят на него снизу вверх, как на нечто высшее, блестящее, отличающееся необыкновенным умом и столь же необыкновенной честностью. Но читатель во второй раз видит, что и это – совершенная неправда. Но если так, скажет читатель, – если неправда, что Иванов нечестен, и в то же время неправда, что он честен и умен, то выходит,
страница 128
Чехов А.П.   Пьесы. 1889-1891