диагноз поставлен и сообразно с ним придумано наивернейшее лекарство. Болезнь нашего времени – разочарование и тоска – не что иное, как следствие слишком усиленной умственной и общественной деятельности русской интеллигенции; нужно поступать как раз наоборот – сидеть смирненько, жениться предусмотрительно, а не по увлечению, на ком попало, быть „умеренным и аккуратным“, спрятать молодость в карман – и будешь здоров. Удивительно просто все это у г. Чехова поставлено и разрешено! Просто, но зато действительно „оригинально“ в нашей литературе: подобного разрешения мучительного вопроса о „русской хандре“, кажется, еще не было представлено ни одним из наших писателей». В заключение статьи говорилось: «Г. Чехов вымолвил „свое“ слово, это правда, но это не истинно „оригинальное“ и вовсе уж не новое слово. Отрицание „безумных дел, людей и мнений“ и идеализация „сереньких“ будней – вещь очень старая, гораздо старее, нежели „глупые и старые“ мнения, что среда нередко заедает хороших людей…» («Русская мысль», 1889, № 5, Библиографический отд., стр. 211–219).

Н. Г. Шелгунов в «Очерках русской жизни» отмечал, что Иванов – это одна из форм общественного типа, народившегося в последнее время, и стремился объяснить происхождение людей одного типа с Ивановым. Он полагал, что уже создается новая «умственно-нравственная среда», делающая, наконец, невозможным появление Ивановых, тип которого он рассматривал как некое звено в развитии нравственных понятий и жизни, как ступень в «геологическом напластовании слоев различных эпох», где на самой нижней стадии действует «закон приспособления», «жировое перерождение», а на уровне Ивановых – «форма более высокая, поступательно приближающаяся к тому активно-влиятельному типу, который, наконец, ее сменит» («Русская мысль», 1889, № 6, стр. 141–142. Подпись: Н. .).

Отрицательная оценка Иванова как «ренегата» разделялась также широкими кругами радикально-демократической и либерально-народнической интеллигенции. Об этом свидетельствовали письма, полученные Чеховым вскоре после выхода пьесы.

Петербургская курсистка В. М. Тренюхина с возмущением отзывалась о поучениях Иванова, о его «предостережениях», советах жить «ровно и осторожно», «беречь свои косточки» и т. п. Она была убеждена, что пьеса играет на руку «охранительной партии» и направлена против тех, кто «делали переворот, двигали прогресс», против «честной молодежи», у которой «много сил, горячей энергии, страстное желание отдать всего себя на служение чему-нибудь великому и полезному». Она сообщала также Чехову, что пьеса уже повлияла на судьбу кого-то из молодежи: «…какой горький упрек Вам, какое негодование и горе кипит против Вас в душе» (1 февраля 1889 г. – ГБЛ; см. отклик Чехова в его письме Суворину от 8 февраля 1889 г.). Корреспондентка Чехова из Вильны О. Бочечкарова под впечатлением очерка Г. Успенского «Грехи тяжкие» упрекала Чехова за изображение изверившегося в себе «психопата», призывала прислушаться к «жизненной неподкупной правде» Успенского, который дал урок – «смотреть на людей иначе, чем Иванов», советовала «учиться у Успенского» изображению положительного героя времени, «живого человека» (28 апреля 1889 г. – ГБЛ).

Однако в отзывах большинства других рецензентов пьеса была встречена сочувственно, а образ Иванова понят как «цельный русский тип, заслуживающий общего внимания» («Новое время», 1889, 1 февраля, № 4644). При этом отмечалась близость Иванова типу «лишнего человека», угадывались отголоски многих образов, многих предыдущих
страница 126
Чехов А.П.   Пьесы. 1889-1891