памятной книжки)» – из цикла «Невидимки»).

Н. К. Михайловский в своих «Случайных заметках» утверждал, что Чехов, «будучи очень талантливым молодым писателем, написал плохую драму», которая может внести «известную смуту в умы читателей», «надуть что угодно в уши, настороженные в сторону „отрезвления“, умеренности и аккуратности, спокойствия и тому подобных прекрасных вещей». Критик обвинял Чехова в стремлении вызвать в зрителях сочувствие к Иванову и считал, что скорее следовало бы придать «сатирическое освещение фигуре Иванова». Вспоминая Салтыкова-Щедрина, Михайловский писал: «Он сделал бы из него комическую или презренную фигуру болтуна, который дует на воду, даже не попробовавши обжечься на молоке, и как же бы он исполосовал этого ломающегося болтуна, кокетничающего проповедью „шаблона“ и „серенькой, заурядной жизни!“» («Русские ведомости», 1889, 16 мая, № 133). Прочитав статью Михайловского, А. С. Лазарев (Грузинский) написал Н. М. Ежову: «Думается, что „Иванов“ либералам действительно не может нравиться уже и по сюжету…» (21 мая 1889 г. – «Вопросы литературы», 1960, № 1, стр. 103).

Вернувшись через год к оценке «Иванова», Михайловский снова повторил, что эта пьеса – «пропаганда тусклого, серого, умеренного и аккуратного жития», «идеализация серой жизни». Он считал, что Чехов, «уступая наплыву мутных волн действительности», стремился в своей пьесе идеализировать отсутствие идеалов (Ник. Михайловский. Письма о разных разностях. IX. – «Русские ведомости», 1890, 18 апреля, № 104).

Такую же непримиримую позицию в оценке «Иванова» занял и В. Г. Короленко. В письме журналисту А. А. Дробыш-Дробышевскому, касаясь его выступлений в поволжской прессе, он утверждал: «Точно так же совершенно не согласен я с отзывом Вашим и Александры Петровны Подосеновой об „Иванове“. Вы помните, что мы с Вами говорили об этом еще давно, в Нижнем. Я очень люблю Чехова, и, помнится, – мне приходилось когда-то несколько защищать его против Вашей же недостаточно высокой оценки. Но только не „Иванов“, нет, не „Иванов“! Это просто плохая вещь, хуже, чем говорит об ней Успенский. Плохая в литературном, в художественном и в общественном смысле». Короленко возмущался тем, что «Чехов в задоре ультрареализма заставляет поклоняться тряпице и пошлому негодяю, а человека, который негодяйством возмущается, который заступается за „жидовку“ и страдающую женщину, – тенденциозно заставляет писать анонимные письма и делать подлости». Он обвинял Чехова в «грубой тенденциозности» и считал, что его «тенденция направлена на защиту негодяйства против „негодующих“ и „обличающих“». Короленко укорял своего сотоварища по перу за сочувствие чуждой ему пьесе: «И этой-то отрыжке „нововременских“ влияний на молодой и свежий талант – рукоплещут. И кто же? Вы, Алексей Алексеевич, и Александра Петровна – люди без сомнения совсем других взглядов и убеждений!» (письмо от конца мая 1889 г. – ГБЛ; В. . Короленко. Избр. письма, т. III, М., 1936, стр. 51).

Автор анонимной статьи, напечатанной в «Русской мысли», со злой иронией писал о сделанном Чеховым «открытии причин нытья современного человека»: «Итак, рецепт от болезни найден: нужно избегать сильных душевных движений, нужно по-аптекарски отпускать на каждый час известную дозу увлечения и душевных сил, нужно устроить себе серенькую монотонную жизнь по молчалинскому идеалу: „день за день, нынче, как вчера“; нужно побольше держать язык за зубами, а лучше всего удаляться прямо в келью под елью, – уйди от зла и сотворишь благо … Словом,
страница 125
Чехов А.П.   Пьесы. 1889-1891