в первой переделке, иначе я его не понимаю и боюсь, что провалю…» (22 января 1889 г. – ГБЛ).

Чехов оставил роль Иванова без изменений, однако до премьеры внес в пьесу еще одно исправление: произвел композиционную перестановку в финальных сценах, передвинув монолог Иванова несколько вперед.

Ранее (в тексте Ценз. 891) Иванов произносил свой «свирепый», по выражению Чехова, монолог в самом конце акта, непосредственно перед выстрелом, при полном сборе гостей. Затем (в тексте Ценз. 892) монолог был переделан. Прежняя драматическая напряженность речи и резкие самообличения Иванова были сняты, и преобладающей в монологе оказалась исповедально-повествовательная интонация, которая, однако, явно не соответствовала стремительному нарастанию действия в финале.

Тогда же перед монологом Иванова была добавлена еще и речь Саши, обращенная к Львову. Таким образом, в конце пьесы оказались рядом два длинных монолога, замедлявших наступление трагической развязки, что, видимо, обнаружилось уже во время начавшихся тогда репетиций.

В связи с этим монолог Иванова был теперь перенесен выше в выделен отдельной сценой: Иванов исповедуется в ней одному только Лебедеву (явл. 9), а Саша появлялась на сцене уже после оскорбительных слов Львова и вызова на дуэль; ее выход также оформлен отдельным явлением (явл. 11).

С. Д. Балухатый полагал, что композиционная перестройка финала была произведена уже после премьеры спектакля – «между 6 и 17 февраля 1889 г.» и что сделана она «согласно психологической цепи (поступок Львова – слова Саши – действие Иванова), намеченной А. С. Сувориным» (С. Балухатый. К истории текста и композиции драматических произведений Чехова. «Иванов» (1887–1889–1903). – «Известия Отделения русского языка и словесности АН СССР», 1927, т. XXXII). При этом подразумевалось замечание Суворина, высказанное им в несохранившемся письме Чехову, а также в рецензии на пьесу, о том, что последняя речь Саши с нападками на Львова не убеждает, поскольку она говорит это уже после вызова на дуэль, «в негодовании на оскорбителя своего жениха», и зритель вправе принять ее слова «за пристрастные, даже за клевету» (А. Суворин. «Иванов», драма в 4 д., Антона Чехова. – «Новое время». 1889, 6 февраля, № 4649).

Отвечая Суворину на его письмо, Чехов пояснял: «Ваша мысль о перенесении слов о клевете из одного места в другое пришла к Вам поздно; я ее одобряю, но воспользоваться ею не могу … Переделывать, вставлять, писать новую пьесу для меня теперь так же невкусно, как есть суп после хорошего ужина» (6 февраля 1889 г.).

По мнению Балухатого, Чехов после премьеры все же «изменил своему первоначальному решению и вскоре взялся еще раз за переделку конца» (указ. соч., стр. 144–145). Однако по письмам Чехову первых зрителей спектакля видно, что на премьере 31 января и на втором спектакле 6 февраля 1889 г. пьеса игралась уже по переработанному тексту финала: Иванов произносит свой последний монолог не в последний момент, перед всеми гостями, а обращаясь к одному лишь «старику» (то есть Лебедеву), «в разговоре Иванова с Лебедевым», «в то время, когда Сашенька уходит за матерью» (письма В. М. Тренюхиной от 1 февраля, К. С. Баранцевича и М. И. Чайковского от 7 февраля 1889 г. – ГБЛ).

Факт переработки финала еще до премьеры устанавливается и документально – по режиссерскому экземпляру пьесы, где в разметке выходов на сцену исполнителей в окончательной редакции текста вписана фамилия М. Г. Савиной, которая исполнила эту роль единственный раз – на премьере (Реж. 89,
страница 109
Чехов А.П.   Пьесы. 1889-1891