повторял, что «на первом представлении было такое возбуждение в публике и за сценой, какого отродясь не видел суфлер, служивший в театре 32 года» (ему же, 24 ноября).

М. П. Чехов позднее тоже вспоминал: «Это было что-то невероятное. Публика вскакивала со своих мест, одни аплодировали, другие шикали и громко свистели, третьи топали ногами. Стулья и кресла в партере были сдвинуты со своих мест, ряды их перепутались, сбились в одну кучу, так что после нельзя было найти своего места; сидевшая в ложах публика встревожилась и не знала, сидеть ей или уходить. А что делалось на галерке, то этого невозможно себе и представить: там происходило целое побоище между шикавшими и аплодировавшими» (Вокруг Чехова, стр. 187–188).

Некоторые зрители, в частности, художники И. И. Левитан, Ф. О. Шехтель, Н. П. Чехов, находили, что пьеса на сцене «до того оригинальна, что странно глядеть. В чтении же это незаметно» (Ал. П. Чехову, 24 ноября). Будущий театральный критик Н. Е. Эфрос, присутствовавший на спектакле, утверждал впоследствии, что «несмотря на некоторую грубость коршевского исполнения, нивелировавшего оригинальность новых драматургических методов, – эта оригинальность, специально чеховское – они дошли до зрителей, хотя бы до более молодой их части, они произвели впечатление, захватили, особенно в первом акте, у Чехова – лучшем и наиболее „чеховском“» (Николай Эфрос. Московский Художественный театр. 1898–1923. М. – П., 1924, стр. 26).

Очевидное недовольство зрительного зала вызвал последний акт пьесы и особенно развязка, казавшаяся, видимо, недостаточно драматургически подготовленной и малоэффектной (в первой редакции пьесы Иванов умирал естественной смертью – тихо и для всех незаметно). Чехов сам отмечал, что «публика не понимает этой смерти» (Ал. П. Чехову, 20 ноября). В печати говорилось, что окончание пьесы было «встречено относительно холодно» («Новости дня», 1887, 20 ноября, № 319, отд. Театр и музыка). Один из очевидцев потом писал, что публике «особенно странной казалась развязка» (Д. Я. Д. Я. Языков. Краткий очерк двадцатипятилетней деятельности театра Ф. А. Корша. 1882–1907. М., 1907, стр. 37). Эфрос, наконец, прямо заявлял, что «финал резко настроил против пьесы, даже произвел что-то вроде скандала» (Николай Эфрос, указ. соч., стр. 26).

На следующий день после премьеры к Чехову на дом явился известный драматург В. А. Крылов и предложил кое-что в пьесе «исправить», «изменить», «прибавить» – «с тем, чтобы он, Крылов, шел за полуавтора и чтобы гонорар делился между ними пополам». Удивленный Чехов «деликатно ему отказал» (Вокруг Чехова, стр. 188; ср. также: А. Федоров. А. П. Чехов. – «Южные записки», 1904, № 32, 18 июля, стр. 10).

На втором спектакле, состоявшемся 23 ноября 1887 г., вместо актрисы Рыбчинской, у которой внезапно заболела дочь, в роли Саши выступила без репетиций Е. В. Омутова (позднее она в «Иванове» играла Сарру). Через много лет она вспоминала, что Чехов на другой день прислал ей только что вышедшую в свет свою книгу «Пестрые рассказы» с надписью: «Евгении Викторовне Омутовой, спасшей мою пьесу» (письмо к Чехову от 18 января 1904 г. – ГБЛ).

Вскоре выбыл еще один участник спектакля, игравший доктора Львова. Чехов, находившийся тогда уже в Петербурге, получил известие об этом от брата Михаила Павловича, который 7 декабря 1887 г. сообщал ему в числе других новостей: «7., Пьеса твоя еще ни разу не давалась и в течение всей этой недели даваться не будет, ибо –

8., У Солонина при смерти отец, и сам Солонин уехал в
страница 168
Чехов А.П.   Пьесы. 1878-1888