дороги в двадцати верстах... И никто не знает, почему это так. Соленый. А я знаю, почему это так.

Все глядят на него.

Потому что, если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

Неловкое молчание.

Тузенбах. Шутник, Василий Васильич. Ольга. Теперь и я вспомнила вас. Помню. Вершинин. Я вашу матушку знал. Чебутыкин. Хорошая была, царство ей небесное. Ирина. Мама в Москве погребена. Ольга. В Ново-Девичьем... Маша. Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут. Вершинин. Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, -- придет время, -будет забыто или будет казаться неважным.

Пауза.

И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной... Тузенбах. Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий! Соленый (тонким голосом). Цып, цып, цып... Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать. Тузенбах. Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое... (Садится на другое место.) Это скучно, наконец. Соленый (тонким голосом). Цып, цып, цып... Тузенбах (Вершинину). Страдания, которые наблюдаются теперь, -- их так много! -- говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество... Вершинин. Да, да, конечно. Чебутыкин. Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди все же низенькие... (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вешь.

За сценой игра на скрипке.

Маша. Это Андрей играет, наш брат. Ирина. Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал ученую карьеру. Маша. По желанию папы. Ольга. Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко. Ирина. В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности. Маша. Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен -- я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно... (В боковую дверь.) Андрей, поди сюда! Милый, на минутку!

Входит Андрей.

Ольга. Это мой брат, Андрей Сергеич. Вершинин. Вершинин. Андрей. Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром? Ольга. Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы. Андрей. Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою. Вершинин. Я уже успел надоесть вашим сестрам. Ирина. Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал. Вершинин (глядя на рамочку и не зная, что сказать). Да... вещь... Ирина. И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

Андрей машет рукой и отходит.

Ольга. Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним
страница 5
Чехов А.П.   Пьесы