устала! Тузенбах. И каждый вечер буду приходить на телеграф и проважать вас домой, буду десять -- двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостнo.) Это вы? Здравствуйте. Ирина. Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. "Мне, говорю, некогда ". Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые? Маша. Да. Ирина (садится в кресло). Отдохнуть. Устала. Тузенбах (с улыбкой). Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...

Пауза.

Ирина. Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю. Маша. Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом. Тузенбах. Это от прически. Ирина. Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей... Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

Тузенбах стучит в пол.

Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл. Маша (равнодушно). Что ж теперь делать! Ирина. Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы все проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переежаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода! Маша. Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше. Ирина. Ей, я думаю, все равно.

Чебутыкин, только что вставший с постели, -- он отдыхал после обеда, -входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из

кармана газету.

Маша. Вот пришел... Он заплатил за квартиру? Ирина (смеется). Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл. Маша (смеется). Как он важно сидит!

Все смеются; пауза.

Ирина. Что вы молчите, Александр Игнатьич? Вершинин. Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел... Чебутыкин. Ирина Сергеевна! Ирина. Что вам! Чебутыкин. Пожалуйте сюда. Venez ici.

Ирина идет и садится за стол.

Я без вас не могу.

Ирина раскладывает пасьянс.

Вершинин. Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем. Тузенбах. Давайте. О чем? Вершинин. О чем? Давайте помечаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести -- триста. Тузенбах. Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: "ах, тяжко жить! " -- и вместе с тем точно как же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти. Вершинин (подумав). Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести -триста, наконец, тысячу лет, -- дело не в сроке, -- настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее -- и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

Маша тихо смеется.

Тузенбах. Что вы? Маша. Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра. Вершинин. Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не
страница 12
Чехов А.П.   Пьесы