Тишина.

Телегин и Марина сидят друг против друга и мотают чулочную шерсть.

Телегин. Вы скорее, Марина Тимофеевна, а то сейчас позовут прощаться. Уже приказали лошадей подавать. Марина (старается мотать быстрее). Немного осталось. Телегин. В Харьков уезжают. Там жить будут. Марина. И лучше. Телегин. Напужались... Елена Андреевна "одного часа, говорит, не желаю жить здесь... уедем да уедем... Поживем, говорит, в Харькове, оглядимся и тогда за вещами пришлем...". Налегке уезжают. Значит, Марина Тимофеевна, не судьба им жить тут. Не судьба... Фатальное предопределение. Марина. И лучше. Давеча подняли шум, пальбу - срам один! Телегин. Да, сюжет, достойный кисти Айвазовского. Марина. Глаза бы мои не глядели.

Пауза.

Опять заживем, как было, по-старому. Утром в восьмом часу чай, в первом часу обед, вечером - ужинать садиться; все своим порядком, как у людей... по-христиански. (Со вздохом.) Давно уже я, грешница, лапши не ела. Телегин. Да, давненько у нас лапши не готовили.

Пауза.

Давненько... Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник мне вслед: "Эй ты, приживал!" И так мне горько стало! Марина. А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как ты, как Соня, как Иван Петрович-никто без дела не сидит, все трудимся! Все... Где Соня? Телегин. В саду. С доктором все ходит, Ивана Петровича ищет. Боятся, как бы он на себя рук не наложил. Марина. А где его пистолет? Телегин (шепотом). Я в погребе спрятал! Марина (с усмешкой). Грехи!

Входят со двора Войницкий и Астров.

Войницкий. Оставь меня. (Марине и Телегину.) Уйдите отсюда, оставьте меня одного хоть на один час! Я не терплю опеки. Телегин. Сию минуту, Ваня. (Уходит на цыпочках.) Марина. Гусак: го-го-го! (Собирает шерсть и уходит.) Войницкий. Оставь меня! Астров. С большим удовольствием, мне давно уже нужно уехать отсюда, но, повторяю, я не уеду, пока ты не возвратишь того, что взял у меня. Войницкий. Я у тебя ничего не брал. Астров. Серьезно говорю - не задерживай. Мне давно уже пора ехать. Войницкий. Ничего я у тебя не брал.

Оба садятся.

Астров. Да? Что ж, погожу еще немного, а потом, извини, придется употребить насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно. Войницкий. Как угодно.

Пауза.

Разыграть такого дурака: стрелять два раза и ни разу не попасть. Этого я себе никогда не прощу! Астров. Пришла охота стрелять, ну, и палил бы в лоб себе самому. Войницкий (пожав плечами). Странно. Я покушался на убийство, а меня не арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим. (Злой смех.) Я - сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех на глазах обманывают их. Я видел, видел, как ты обнимал ее! Астров. Да-с, обнимал-с, а тебе вот. (Делает нос.) Войницкий (глядя на дверь). Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас! Астров. Ну, и глупо. Войницкий. Что ж, я-сумасшедший, невменяем, я имею право говорить глупости. Астров. Стара штука. Ты не сумасшедший, а просто чудак. Шут гороховый. Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого мнения, что нормальное состояние человека - это быть чудаком. Ты вполне нормален. Войницкий (закрывает лицо руками). Стыдно! Если бы ты знал, как мне стыдно! Это острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью. (С тоской.) Невыносимо! (Склоняется к столу.) Что мне делать? Что мне делать? Астров. Ничего.
страница 100
Чехов А.П.   Пьесы