нет. Спят на жестком или подстилают под себя старые драные мешки, свою одежду и всякое гнилье, чрезвычайно непривлекательное на вид. На нарах лежат шапки, обувь, кусочки хлеба, пустые бутылки из-под молока, заткнутые бумажкой или тряпочкой, сапожные колодки; под нарами сундучки, грязные мешки, узлы, инструменты и разная ветошь. Около нар прогуливается сытая кошка. На стенах одежда, котелки, инструменты, на полках чайники, хлеб, ящички с чем-то.

На Сахалине свободные при входе в казармы не снимают шапок. Эта вежливость обязательна только для ссыльных. Мы в шапках ходим около нар, а арестанты стоят руки по швам и молча глядят на нас. Мы тоже молчим и глядим на них, и похоже на то, как будто мы пришли покупать их. Мы идем дальше, в другие камеры, и здесь та же ужасная нищета, которой так же трудно спрятаться под лохмотьями, как мухе под увеличительным стеклом, та же сарайная жизнь, в полном смысле нигилистическая, отрицающая собственность, одиночество, удобства, покойный сон.

Арестанты, живущие в Александровской тюрьме, пользуются относительною свободой; они не носят кандалов, могут выходить из тюрьмы в продолжение дня куда угодно, без конвоя, не соблюдают однообразия в одежде, а носят что придется, судя по погоде и работе. Подследственные, недавно возвращенные с бегов и временно арестованные по какому-либо случаю, сидят под замком в особом корпусе, который называется «кандальной». Самая употребительная угроза на Сахалине такая: «Я посажу тебя в кандальную». Вход в это страшное место стерегут надзиратели, и один из них рапортует нам, что в кандальной всё обстоит благополучно.

Гремит висячий замок, громадный, неуклюжий, точно купленный у антиквария, и мы входим в небольшую камеру, где на этот раз помещается человек 20, недавно возвращенных с бегов. Оборванные, немытые, в кандалах, в безобразной обуви, перепутанной тряпками и веревками; одна половина головы разлохмачена, другая, бритая, уже начинает зарастать. Все они отощали и словно облезли, но глядят бодро. Постелей нет, спят на голых нарах. В углу стоит «парашка»; каждый может совершать свои естественные надобности не иначе, как в присутствии 20 свидетелей. Один просит, чтобы его отпустили, и клянется, что уж больше не будет бегать; другой просит, чтобы сняли с него кандалы; третий жалуется, что ему дают мало хлеба.

Есть камеры, где сидят по двое и по трое, есть одиночные. Тут встречается немало интересных людей.

Из сидящих в одиночных камерах особенно обращает на себя внимание известная Софья Блювштейн – Золотая Ручка,[141 - …обращает на себя внимание… Софья Блювштейн – Золотая Ручка… – О Софье Ивановне Блювштейн (Штендель) Чехов упоминал еще на стр. 333, 350. Из документов Дальневосточного архива узнаем, что в октябре 1887 г. врачи Александровского лазарета Сурминский и Перлин нашли необходимым освободить Соньку-Золотую Ручку от телесного наказания, т. к. она ожидала ребенка. Через год ее обвиняли в мошенничестве, через три года, в марте 1890 г., нач. Александровского округа Таскин докладывал Кононовичу, что Блювштейн привлекается по делу об убийстве поселенца Никитина Кинжаловым и др. «Есть основание, – добавляет Таскин, – заподозрить ее как причастную и к другим делам» (Д/В, ф. 1133, оп. 1, ед. хр. 160, л. 46). Бывший смотритель Александровской тюрьмы А. С. Фельдман с полной категоричностью заявлял в печати об участии Софьи Блювштейн в покушении на семью торговца Никитина и, более того, что она была руководителем в этом деле («Одесский листок», 1893, № 189, 22 июня). В
страница 68
Чехов А.П.   Из Сибири. Остров Сахалин. 1889-1894