лентяев, бездельников и безбытников», мы находимся накануне мировых событий, «надо готовиться к чему-то большому, широкому… бездонно глубокому», «вся Русь должна преобразиться», и т. д., и т. д.

Странно, что такой опытный драматург, как Найденов, написал пьесу без всякого драматического действия и, для того чтобы найти развязку длинных, однообразных и довольно вялых сцен, решился выдвинуть такого «бога из машины», как «великая европейская война»; если в изображении «быта» «безбытников» и есть правдивые штрихи, то офицерский быт на позициях изображен как-то совсем неубедительно, и все последнее действие склеено из кусочков, по-любительски, попросту — неумело.

Крылатые словечки «быт» и «безбытность» были пущены в применении к нашему времени, кажется, С. П. Дягилевым, в какой-то невинной застольной речи, вовсе не претендовавшей на глубокую философию; словечки были быстро подхвачены журналистами и модными литераторами эпохи 1906–1907 годов, пущены в газеты, разбавлены словесной водой. В свое время за эти словечки было немало построчного гонорару получено и немало было ими развращено молодого народа. Казалось бы, дело ответственного писателя, который берется за такую тему, — заменить опошленный термин каким-нибудь другим, углубить понятие, очистить его от всего наносного. Найденов поступил наоборот — он воспользовался старым понятием, не вложив в него ровно ничего своего; при этом лица, выводимые им на сцену, может быть действительно и не стоят новых определений, до того они незначительны сами по себе; просто судьба их неинтересна, и нисколько не верится, чтобы они преобразились в последнем акте, который, кстати сказать, лишний раз доказывает старую истину, что нельзя писать о злобах дня, о «великой войне» во время «великой войны».

Что же и кому хотел доказать писатель, рассказывая о мало интересных и не особенно характерных людях и оперируя над термином недавно модным, но уже страдающим собачьей старостью?

Пьеса представляется неприемлемой для постановки на сцене.



И.Н. Потапенко. Сказочный принц

Пьеса в четырех действиях


Тридцатилетний князь Тверянский, бесконечно родовитый, бесконечно легкомысленный и совершенно обнищавший, валяется на грязном диване в меблированных комнатах средней руки, немытый и небритый. Глуздев, постоялец тех же «меблирашек» и сводник, сватает его за двадцативосьмилетнюю купчиху миллионщицу, Антонину Павловну Саладину; князю — отступного 500 000, а Саладина сейчас же после свадьбы поедет кутить в Париж, под именем княгини Тверянской.

Старая княгиня и сестра князя «делают глухое ухо», а в сущности, рады выйти из нищеты. Князь же, к ужасу сводника Глуздева, вдруг заламывает 1 345 000, и ни копейки меньше. Приходит Саладина с двоюродной сестрой Ириной и секретарем. Князь ноншалантно[170 - Небрежно (франц. nonchalant).] объявляет свою сумму, а Саладина — возьми да и согласись! Все довольны, и князь доволен — жизнь будет «во все колокола!»

Князю дали аванс 10 000, он умылся, обрился, купил в долг автомобиль, изящно оделся и является к Саладиной в ту минуту, когда та, растрепанная и в капоте, ругает горничных и укладывает восемнадцать сундуков с платьями и шляпами для Парижа. Саладина сразу влюбляется в князя, но тот небрежно предлагает ей хранить договор и отправляться в Париж, указывая ей, что они люди разной культуры.

Князь живет в старозаветном купеческом доме, в целом этаже, транжирит свой миллион, покупает все, что в голову взбредет, кутит с испанкой и француженкой, раздает в долг без
страница 319
Блок А.А.   Том 5. Очерки, статьи, речи