сорокгодовой таске, —
Перехихикиваться, что у меня в зубах
  Опять!
Черствая булка вчерашней ласки!
. . . . . . . . . . . . . . .
Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
Птица побирается песней,
  Поет голодна и звонка,
А я человек простой,
Выброшенный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.
  Мария хочешь такого?
  Пусти!
Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!
  Мария, звереют улиц выгоны.
  На шее ссадиной пальцы давки.
  — Открой! мне больно!
Видишь, натыканы
  В глаза из дамских шляп булавки!
  Пустила…
Детка! Не бойся, что у меня на шее воловьей
Мокроживотые женщины потной горою сидят:
Это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых любовей
И миллион миллионов маленьких грязных любят.
Не бойся, что снова в измены ненастье
Прильну я к тысячам хорошеньких лиц,
— «Любящие Маяковского!» — да ведь это ж династия
На сердце сумасшедшего восшедших цариц.
  Мария, ближе!
В раздетом бесстыдстве, в боящейся дрожи ли,
Но дай твоих губ неисцветшую прелесть!
Быть может я с сердцем ни разу до мая не дожили,
А в прожитой жизни — лишь сотый апрель есть.
  Отдайся, Мария!
Имя твое я боюсь забыть,
Как поэт боится забыть какое-то
  В муках ночей рожденное слово,
Величием равное богу…
Тело твое я буду беречь и любить.
Как солдат, обрубленный войною,
  Ненужный, ничей,
Бережет свою единственную ногу…
  Мария!



Зинаида Венгерова



Английские футуристы

— Английские футуристы…

— Мы не футуристы, прежде всего не футуристы, — прерывает меня с злобным упрямством высокий, тонкий блондин с закинутыми назад длинными волосами, с угловатыми чертами лица, с крупным носом и светлыми, никогда не улыбающимися глазами. Это Эзра Поунд, обангличанившийся американец. Он вместе с офранцуженным Уиндгэм Люисом — главные вдохновители нового движения.

Эзра Поунд подводит меня к стене, где развешаны оттиски манифестов, заготовленных для «Blast»-а, первого программного сборника новых поэтов и художников. Он указывает на слова: «Маринетти — труп».

— Вы видите?

Я вижу. Их пафос в том, чтобы отмежеваться, чтобы стереть слова, сказанные накануне.

— Мы «вортицисты», а в поэзии мы «имажисты». Наша задача сосредоточена на образах, составляющих первозданную стихию поэзии, ее пигмент, то, что таит в себе все возможности, все выводы и соотношения — но что еще не воплотилось в определенное соотношение, в сравнение, и тем самым не стало мертвым. Прошлая поэзия жила метафорами. Наш «вихрь», наш «vortex» — вот пункт круговорота, когда энергия врезается в пространство и дает ему свою форму. Все, что создано природой и культурой, для нас общий хаос, который мы пронизываем своим вихрем. Мы не отрицаем прошлого — мы его не помним. Оно далеко и тем самым сентиментально. Для художника и поэта оно средство отвести инстинкт меланхолии, мешающий чистому искусству. Но и будущее далеко как и прошлое, и тем самым тоже сентиментально. Оно повод для оптимизма, столь же тлетворного в искусстве, как и печаль. Прошлое и будущее — два лупанара, созданные природой. Искусство — периоды бегства из этих лупанаров, периоды святости. Мы не футуристы: прошлое и будущее сливается для нас в своей сентиментальной отдаленности, в своих проекциях на затуманенном и бессильном восприятии. Искусство
страница 22
Блок А.А.   Стрелец. Сборник № 1