женат. Привыкает к собственности. Служить не хочет (мешает свободе).

Образ творчества: схватить, прокусить.

Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала на небо. Налиму выплеснуться до луны.

Жадный окунь с плотвой: плотва во рту больше его ростом, он не может проглотить, она уж его тащит за собой, не он ее.

* Скобки в автографе Иванов-Разумник (псевд. Разумника Васильевича Иванова)

31 января

[...] Юноша Стэнч 6} (провожавший меня до дому). Мы - дрянь, произведения буржуазии. Если социализм осуществится (я образован, знаю четыре языка и знаю, что он осуществится), нам останется только умереть. Мы не имеем понятия о деньгах (обеспечены). Полная неприспособленность к жизни. Октябрьский переворот все-таки лучше февральского (немного пахнет самодержавием). Все - опиисты, наркоманы. Модно быть влюбленным в Кузмина, Юрьева (женщины - нимфоманки). Эфир. Каждый вечер - три телефонных звонка от барышень ("Вы так испорчены, что заинтересовали меня").

Нас - меньшинство, но мы - распоряжаемся (в другом лагере современной молодежи). Мы высмеиваем тех, которые интересуются социализмом, работой, революцией и т.д.

Мы живем только стихами. За пять лет не пропустили ни одного издания. Всё наизусть (Бальмонт, я, Игорь Северянин, Маяковский... тысячами стихов). Сам пишет декадентские стихи (рифмы, ассонансы, аллитерации, танго). Сначала было 3 Б (Бальмонт, Брюсов, Блок); показались пресными, - Маяковский; и он пресный, - Эренбург (он ярче всех издевается над собой; и потому скоро мы все будем любить только Эренбурга).

Все это - констатированье. "И во всем этом виноваты (если можно говорить о вине, потому что и в вас кто-то виноват) - вы отчасти. Нам нужна была каша, а вы нас кормили амброзией".

Я каждые полгода собираюсь самоубиться". [...]

6} Валентин Стенич

30 августа

Весной 1897 года я кончил гимназические экзамены и поехал за границу с тетей и мамой - сопровождать маму для леченья.

Из Берлина в Bad Nauheim* поезд всегда раскачивается при полете (узкая колея и частые повороты). Маму тошнило в окно, а я придерживал ее за рукава кофточки. После скучного житья в Bad Nauheim'е, слонянья и леченья здорового мальчика, каким я был, мы познакомились с m-me Садовской.

Альмединген, Таня, сестра m-me Садовской, доктор, ее комната, хораллы, Teich** по вечерам, туманы под ольхой, мое полосканье рта viaigre de toilette!***, ее платок с Peau d'Espagne.****

Летом мы вернулись в Шахматове. На вокзале в Москве нас встретила О. Ю. Каминская, которая приготовила маму к тому, что с дидей случился удар.

Осенью я шил франтоватый сюртук, поступил на юридический факультет, ничего не понимал в юриспруденции (завидовал какому-то болтуну - кн. Тенишеву), пробовал зачем-то читать Туна (?), какое-то железнодорожное законодательство в Германии (?!). Виделся с m-mе Садовской, вероятно, стал бывать у Качаловых (Н. Н. и О. Л.) (?). К сожалению, не помню, как кончился год.

Весной следующего года на выставке (кажется, передвижной) я встретился с Анной Ивановной Менделеевой, которая пригласила меня бывать у них и приехать к ним летом в Боблово по соседству.

С января уже начались стихи в изрядном количестве. В них - К. М. С., мечты о страстях, дружба с Кокой Гуном (уже остывавшая), легкая влюбленность в m-mе Левицкую - и болезнь. В Шахматове началось со скуки и тоски, насколько помню.

Меня почти спровадили в Боблово. Я приехал туда на белой моей лошади и в белом
страница 15
Блок А.А.   Из записных книжек и дневников (фрагменты)